Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Об этой утрате технического вкуса и своеобразной распущенности нравов, образующей поглощение внимания пользователей цифровой реальностью, рассуждает и Бернар Стиглер в контексте осмысления гипертехнологического общества, частично описанного в первой главе. Для Стиглера человек технический существовал и был «носителем техники» во всех смыслах этого выражения. Он постепенно перемещался по своему пути, от палки-копалки и кузнечного молота к обслуживанию конвейера и сборке машин, а после и к своему полному упразднению и растворению в потоках больших данных, где нейросеть проектирует жизнь по лекалам вычислительных алгоритмов. Новый постчеловек вопрошает ChatGPT о том, как ему прожить свою идеальную жизнь, хотя этот путь и опирается на возможности «легкого-принятия-себя», но тем самым «промахиванием-мимо-себя»[211]. Процесс фрагментации восприятия пространства-времени, утрата форм коллективной и личностной индивидуации происходит в той культурной среде, где преобладают формы ускорения любых процессов и броуновского движения цифровых потоков данных.

Стиглер видит современного человека-потребителя как продукт исчезновения «я/мы»-ориентации в среде, сотканной из хаотичных информационно-технических процессов, импульсов и реакций. Жизненная ценность клиента в потоке сменяющих друг друга трендов, возникающих и исчезающих модных веяний, вытесняет всякую экзистенциальную чувствительность индивида, который ранее соотносил себя с неким «мы» (той или иной устойчивой группой с характерными для нее ценностями и техниками жизни). Профилирование пользователей, сегментация целевой аудитории для реализации той или иной маркетинговой стратегии в союзе обученных людей и нейросетей – новая гипертехнологическая среда обитания, в которой расцветают самопорождаемые формы технической активности. В частности, хорошей иллюстрацией этой тенденции является Spotify, загружающий треки, созданные нейросетями, что постепенно вытесняет реальных продюсеров из музыкальной индустрии (или, по крайней мере, музыка, созданная человеком, становится отдельной нишей, а не базовым свойством музыки вообще).

Стиглер использует аллегорию муравейника[212], которая отражает хаотичность цифровых стимуляций человеческих влечений и случайных образов/впечатлений, которые порождаются в медиасреде. Они противопоставляются смыслам, вокруг которых ранее происходила организация технической и культурной среды обитания человека и которые содействовали его личной психической индивидуации. Муравейник – это совокупность отдельных классов особей, идентификация которых происходит по особенностям их поведения. Подобно тому как муравьи испускают химические сообщения (феромоны) для идентификации себя другими, в цифровом человейнике происходит регулярный обмен информационными сообщениями («цифровыми феромонами») для идентификации поведения и определения «класса пользователя». В этом контексте метко отражает происходящие процессы унификации социолог Георг Зиммель:

На практике и в неясном чувствовании индивид, быть может, сильнее, чем им это сознается, низведен до quantite negligeable, стал пылинкой перед огромной организацией предметов и сил, которые постепенно выманивают из его рук весь прогресс, все духовные и материальные ценности. Переводят их из формы субъективной жизни в чисто объективную[213].

В контексте темы индивидуации техники и участии технического в процессе любого конструирования субъективного опыта (от неспешного чтения биографии Стиглера, рассуждающего о призвании к философии, до самовыражения посредством игры на фортепиано или создания музыки на компьютере) интересны мысли Стиглера о Сократе[214]. Если Фуко говорит о некоем развитии принципа заботы о себе и называет золотым веком эпоху стоического индивидуализма в Римской империи, то Стиглер акцентирует внимание на фигуре Сократа, который своим вопрошанием Алкивиада про заботу о себе одновременно помогает индивидуации как самого юноши, так и города, которым впоследствии будет руководить собеседник. Управление собой вкупе с политическим управлением оказывается тесно связано с тем, что практика заботы о себе разворачивается в определенном сообществе, без которого сложно представить саму практику освоения тех или иных техник себя[215]. В этом контексте переход от индивидуалистических техник себя[216] к рассмотрению практик заботы о себе как в личном формате, так и в формате жизни сообществ представляется мне тем самым продуктивным выходом из ловушки неолиберального селф-менеджмента, который стремится полностью оккупировать любые формы и практики самопомощи.

В свете вышесказанного можно говорить о двух типах проектирования опыта в контексте феномена заботы. Один тип связан с искусством существования, с характерными чередованиями непрерывности использования техник себя и овладения технологиями. Другой – с суетливой озабоченностью миром и растворением в проектировании потребительского опыта, где человек замыкается в петле обратной связи и механической инерции «одного и того же», стимулируемый однообразным сториселлингом ради совершения очередной покупки товара или потребления новой – хорошо забытой старой – иллюзии. Таким образом, стоит рассмотреть, как в текущих реалиях культура себя в конструировании собственного опыта заботы о себе с опорой на творческую вариативность противостоит поглощению жизни упраздненного индивида негативной нейропластичностью в нарастающем самоотчуждении и утрате ощущения управления собственной жизнью. Предлагаю посмотреть на репертуар практик современной самопомощи с позиции выхода к горизонтам здоровой заботы о себе.

Фактически проектирование опыта распадается на творческую индивидуацию, где техники себя и сама технологическая среда рассматриваются в контексте личного осмысленного управления своей жизнью, и на хаотичное проектирование унифицированного опыта в духе неолиберального селф-менеджмента или иных траекторий субъективации, где исчезает возможность индивидуации, а человек превращается в пучок тревоги, превращающейся в панику или попытки забыться путем приема культурных транквилизаторов вроде веселых роликов в TikTok, тапанья хомяка или компульсивных покупок на маркетплейсах.

§ 29. Герменевтика субъекта. Шаткий баланс между заботой о себе и CX-design

Повседневная жизнь разворачивается уже как нечто само собой разумеющееся в «успокоенной самопонятливости обыденного толкования»[217]. Эта исходная истолкованность чаще всего встречается как принятие реальности такой, какая она есть, с опорой на то, что в феноменологии получило название естественной установки сознания. Человек живет в конкретной культурной-исторической ситуации таким образом, что его понимание происходящего в большей степени опирается на идею: дела обстоят именно так и не могут обстоять как-то иначе, потому как все происходящее именно таким и должно быть. В этом некритическом восприятии мира и самого себя протекает будничная активность – походы на работу, скроллинг ленты в соцсетях, покупки на маркетплейсах и другая суетливая озабоченность миром. Человек проводит свое существование в непрерывном потоке различных взаимодействий, коммуникаций и в решении бытовых задач, исключающих какие-либо экзистенциальные вопрошания и тот тип неспешного размышления, который мог бы прервать постоянную озабоченность ради осмысления себя и попыток разобраться с тем, как же обстоят дела, что вообще вокруг происходит и как с этим быть.

В автобиографии Бернар Стиглер рассказывает о том, как пришел к осознанию, что хочет быть философом. Путь достаточно экстравагантный: после провала «Красного мая» 1968 года он, как и многие юноши и девушки, разочаровался в левых идеях и политических тенденциях Франции, где по одну сторону был