Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Бернар Стиглер, рассуждая о технологическом человеке, говорит о всяком, кто изначально становится субъектом в культурном пространстве, проходя социализацию и индивидуацию во взаимодействии с другими людьми и технологиями, опираясь на языковые способы коммуникации, обучение и усвоение различных типов социальных норм. Стиглер считает, что культурное пространство, где разворачивается повседневная жизнь человека, будь то первобытного предка или современника, стремящегося реализовать жизнь в качестве успешного бизнес-проекта, – это и есть техническая среда, а сама техника – способ существования человеческого бытия-в-мире[197].

Когда Фуко говорит о «об искусстве существования» и упоминает техники самости, позволяющие осуществлять заботу о себе, то уже в совсем ином контексте разворачивается техническое сопровождение производства субъективности, в котором индивид оказывается упраздненным держателем смартфона, компульсивно тапающим хомяка. Фуко определил два типа субъективации: 1) субъект, трансформирующийся в процессе познания истины, подобно античным философам или бегущим в пустыню христианским монахам, 2) декартовский исследователь-ученый, реализующий свое движение к иначе понятой истине в процессе эксперимента или теоретических изысканий. Субъект оказывается втянутым в процесс избыточной генерации технического, в котором ему отводится место винтика в гигантском цифровом конвейере. Принимающий судьбу стоик или ревностно колонизирующий природу герой «новой Атлантиды» в той или иной форме оказывается активным субъектом, использующим техники самости, пусть и радикально иным образом, но не превращающимся в сырьевой придаток технического процесса, в котором проектирование самой судьбы обывателя оказывается в руках технологий в буквальном смысле этого слова – когда ChatGPT сначала составляет натальную карту, а затем и план «идеальной жизни» на ближайшие 10 лет.

Я сочиняю электронную музыку более 10 лет, и мне нравится творческий процесс, позволяющий использовать невероятные технические возможности виртуальных синтезаторов, засемплированных инструментов из репертуара симфонического оркестра, различных видов роялей, невероятных эффектов, преобразующих звуки до неузнаваемости… Многообразие технических инструментов становится новым удивительным способом реализации самых причудливых музыкальных фантазий. Вся эта сложная комбинация девайсов и гаджетов выступает инструментами для самовыражения. Но вот в свободном доступе появляется искусственный интеллект, и мой старинный приятель с восторгом рассказывает, как с помощью модных промптов и в несколько кликов он генерирует музыку с помощью разных нейросетей. Эта музыка откровенно плохо сделана и не отвечает запросам аудиофила. Однако если не придираться, то она вполне может быть загружена на Spotify или другие аудиохостинги и предложена многочисленной армии слушателей. Драма Сальери и Моцарта оказывается в прошлом, и способы музыкального самовыражения и уровень композиторского мастерства двух мэтров кажется никому не нужной надуманной трагедией перед лицом гипертехнологизации. С одной стороны, она избавляет человека от усилий и мук творчества, а с другой стороны, незаметно лишает чего-то значимого, что связано с процессом субъективации как творческим использованием различных техник самости и технологий, посредством которых человек реализует себя и в том числе проявляет заботу о себе в современных реалиях.

Чтобы лучше понять эту амбивалентность технического в контексте человеческого существования, стоит обратиться к идеям Жильбера Симондона[198] и Бернара Стиглера[199] об индивидуации в процессе взаимодействия человека и технического, а также к рассуждениям Ричарда Сеннета о мастерстве[200]. Человек-техник – это и ремесленник прошлого, и инженер настоящего, они владеют неким знанием, позволяющим вести коммуникацию с тем или иным объектом. Моя супруга – двигательный терапевт, и она может устранить различные виды боли за считаные минуты, обладая знаниями о функциональной неврологии движения и анатомии человека. В начале нашего знакомства я не верил в подобные возможности и называл это какой-то магией и волшебством. Симондон пишет:

Техник в сообществе вносит новый и незаменимый элемент – элемент прямого диалога с объектом, поскольку тот скрыт или недоступен для человека сообщества; врач по внешнему виду тела знает о таинственных функциях, выполняемых внутри органов. Прорицатель по внутренностям жертв читает скрытую судьбу сообщества; жрец пребывает в коммуникации с волей богов и может изменять их решения или, по крайней мере, знать их запреты и выявлять последние[201].

Техническое раскрывается через взаимодействие человека и объекта или человека с самим собой. Говорим ли об овладении мастерством в кузнечном ремесле, грамотном управлении IT-проектом или техниками интроспекции в процессе вдумчивого неспешного чтения – в любом из этих сценариев разворачивается нечто новое, связанное с определенными изменениями в отношениях человека с подручным (в хайдеггеровском смысле слова) или с самим собой (в контексте технологий себя у Фуко). Человек осваивает культуру себя, проходя при этом сложно организованный процесс, в котором процессы обучения, воспитания, взаимодействия с людьми и техническими объектами образуют сложную конфигурацию становления личности. Лепит ли кто-то горшки или мастерски выполняет работу сантехника, готовит вкусные хачапури или изящно играет на фортепиано – мы сталкиваемся с тем, что подобное мастерство предваряло индивидуальное освоение технического инструментария, знаний и навыков. И в смысле освоения технологии управления техническим устройством или инструментом, и в смысле самого процесса индивидуации самого человека-техника, привнесшего новый опыт в свою жизнь. Сеннет отмечает родство ремесленничества с поэзией и акцентирует внимание на том, что в античные времена поэтическое мастерство относили к ремесленным практикам[202].

Овладение искусством существования и освоение техники того или иного ремесла оказываются в тесном родстве с истоков человеческой культуры. По сути, техник здесь представлен как человек, мастерски владеющий тем или иным мастерством. Его владение техникой – это владение пониманием того, как устроены те или иные вещи/явления/процессы, и способность использовать это в тех или иных целях. Однако ситуация радикально меняется, когда широкое распространение получают инновационные технологии, задающие тенденции гипертехнологизации. Цифровые технологии – это широкое поле для индивидуации/унификации того, как человек проектирует свою жизнь. Несомненно, что дистанционная работа позволяет как минимум не быть привязанным к месту, как это было до распространения интернета. Множество цифровых кочевников выбирают место проживания исходя из своих финансовых и технических возможностей, однако столь же высоки риски поглощения человека техническим проектированием потребительского опыта (о чем шла речь ранее).

Появление и распространение интернета создало не просто дополнительную технологическую реальность с различными потоками информации, но и открыло доступ к разным стилям и практикам жизни вместе с возможностью модификации своего опыта без привязки к статичным формам жизни, имевшим место ранее. Человек эпохи гипермобильности и гибкой идентичности может выбрать любые формы опыта, просто имея доступ в интернет, и просматривать контент от самых разных блогеров, и практиковать те или иные формы самопомощи. Появляется больше возможностей проводить много времени во всевозможных мирах, что, в сочетании с общим трендом на формирование потребительских привычек, означает