Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Сартр с его верой в безграничную свободу проектирования человеком собственной жизни, а по другую – Альтюссер, исполненный пессимизма от осознания, что идеология и формы власти пронизывают повседневную жизнь тотальным контролем, лишая человека надежды на хоть какую-то реальную свободу самоопределения. Стиглер не разделяет ни те ни другие крайности и, пройдя путь от владельца джаз-бара до грабителя банков и последующего тюремного заключения, погружается в самоисследование (благо свободного времени у него для этого предостаточно). Стиглер размышляет о переходе к философствованию, которое он понимает как некое усилие, выводящее человека из той инерции привычного понимания. Это приводит к новому взгляду на мир и на самого себя.

Биографический пример Стиглера лишь иллюстрация той специфической ситуации, в которой происходит некое «изменение ума» в том древнем смысле, который более известен наследникам христианской традиции как покаяние[218]. Важен этот переход в способах толкования себя и мира от привычной инерции непрерывного растворения в озабоченной суете к иной герменевтике субъекта, вокруг которой начинает разворачиваться практика вдумчивой и целенаправленной заботы о себе. Это напрямую связано с обнаружением нового типа опыта, в котором из естественной установки сознания человек начинает переход к интеллектуальному действию, связанному с критической работой мысли над самой собой[219]. Критическое мышление противостоит безразличию к идеологизированности повседневности в широком смысле слова. Идеологичность опыта равнозначна его истолкованности и не должна отсылать исключительно к политическому контексту в духе Альтюссера, Жижека и других левых мыслителей. Идеологичность предполагает, что человек находится в процессе непрерывной интерпретации существования, даже если эта интерпретация лишена какой-либо осмысленности и стремления к когнитивному усилию ради обретения большего понимания. В связи с чем Хайдеггер говорит об истолкованности мира, в которой «жизнь стоит сама по себе»[220].

Повседневная жизнь всегда интерпретируется с опорой на культурно-исторический контекст. Многообразие школ позднеантичной философии опирается на традицию сократовских вопрошаний и предлагает римским аристократам думать о себе определенным образом, соотнося мысль и благо, движение к добродетели и искусство существования. Несмотря на различие подходов, спокойное течение естественных циклов окружающей природы задает стремление к внутренней безмятежности и гармоничному принятию естественного порядка вещей, понятого через различные техники себя. В христианской традиции герменевтика субъекта интегрирована в большое повествование библейского нарратива, позволяющее стремиться к духовной борьбе и ведению аскетического образа жизни ради спасения души в вечности посмертной судьбы. В советскую эпоху строители коммунизма воспевали человека труда, опираясь на способы толкования и повседневные практики в процессе коллективизации и индустриализации. За каждым из этих способов существования стоит определенная система интерпретаций реальности и опирающиеся на нее регламентации того, как именно человеку стоит проживать жизнь. Но вот наступает эпоха текучей современности, рыночного общества достижений и тотального сториселлинга, фрагментирующего толкование реальности множеством микронарративов.

Привычная форма озабоченности и растворения в людях в контексте самоинтерпретации в наше время разворачивается на внешнее обустройство жизни, заботу о здоровье, счастье и финансовом благополучии. В условиях современных реалий она порой выражает себя в крайних формах непрерывного труда и гиперпотребления в связи с угнетающими видами неолиберального селф-менеджмента, постоянно подталкивающего субъекта достижений к саморазвитию, новым актам потребления и погоне за трендами. В этом специфическом опыте возникает особая форма герменевтики, ядром которой выступают сторителлинг инфлюенсеров, с одной стороны, а с другой стороны, комплексное проектирование потребительского опыта. Субъекты достижений интериоризируют маршруты и карты потребителей (customer journey map) в свои персональные нарративы и способы интерпретации в качестве руководств, аналогичных тем, что выполняла Библия для христиан или «Размышления» Марка Аврелия для древних стоиков[221]. Конфигурация технологий вокруг проектирования опыта потребителя задает рамку для интеграции разнообразных форм современной заботы о себе в структуру именно такого опыта. В большей степени, но не тотально.

Для держателя смартфона и зрителя бесконечной череды интернет-перфомансов, от рекламы брендов и разноформатного политического популизма до персонального сторителлинга блогеров и их подражателей, цифровая реальность выступает гигантским маркетплейсом продающих нарративов и форм психополитического управления. Оккупированное волшебством спектакля[222] воображение проектируемого потребителя выступает основой производства субъективности в эпоху текучей современности посредством непрерывного сториселлинга, исключающего любые альтернативы и формы жизни[223].

Словари[224] разнообразных форм самопомощи и практик современной заботы о себе интегрированы в сложную динамическую архитектуру потребительского опыта и оказываются в тесной связи с инструментами психополитического управления в форме рассмотренных в прошлой главе диспозитивов. Крах больших повествований и коллективных форм идентичности предоставил нам интерпретативный суверенитет не только в выборе герменевтики себя и понимания реальности, но и в том, как именно мы предпочтем заботиться о себе. Посетим ли модного таролога или обратимся к ChatGPT, будем снимать блог тихони-интроверта из лесной чащи или тапать хомяка в надежде улучшить свое финансовое положение, погрузимся в изучение стоицизма или нейробуддизма, отдадим предпочтение мировым религиям или во всю мощь двинемся к успешному успеху. Многочисленные психотерапевты, коучи личностного роста, финансовые консультанты, фитнес-тренеры, йоги с тарологами и астрологами предлагают не только свои консультации, обучающие курсы или сессии по работе над собой, но и определенные словари, задающие траектории для самоинтерпретации и понимания реальности.

Текучая современность, сотканная из многочисленных микронарративов, предлагает человеку именно потребительский опыт в качестве базовых настроек существования, а внутри него уже сервисы и услуги, отвечающие на тот или иной клиентский запрос, в том числе и в формате заботы о себе. Усвоенные диспозитивы в качестве некритически воспринятых ориентиров личностного развития и техник самопомощи ловко мимикрируют и под заботу о себе. Однако важно усмотреть возможность того, что группа «Тиккун» именует несоответствием спектаклю[225], то есть вероятные разрывы и тонкие различия в логике непрерывной очарованности потребителя впечатлений, а также обнаружить те точки реального кризиса, в которых могут начать прорастать формы альтернативного опыта.

Социолог Хейди Римке разработала классификацию современных форм самопомощи, которые предлагают человеку определенные словари и техники помощи себе либо как стили жизни (в контексте идейной приверженности традиционным религиям или культуре суеты), либо как практики заботы о себе в контексте особых ситуаций (например, кризисная психология по работе с утратой или пережитой травмой или прокачка личного бренда до того, как он будет достаточно крепким). Подобная классификация предлагает достаточный диапазон практик, позволяющих с разных сторон увидеть, как формы заботы о себе интегрированы в эпоху текучей современности. Это предварительное рассмотрение позволит сделать подводку к следующей главе, в которой и будут представлены возможные направления заботы о себе на основе несоответствия логике спектакля и психополитической оккупации внутренней жизни современного субъекта достижений.

Перечислю наиболее распространенные тренды заботы о себе, которые выбирают люди в наше время в попытках выстроить свою картину