Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

На первый взгляд возможность подобного разнобоя кажется немыслимой. Однако такое неприятие покоится только на априорном предубеждении, что гривна по своему происхождению непременно должна была являться весовой единицей, составляя ту или иную твердую фракцию фунта, литры или т. п. Но суть и назначение гривны, как мы стараемся показать, совсем иные: по своему происхождению она была всего лишь счетным солидом (ему естественно было быть таким в условиях господства стандартной серебряной монеты), отражающим в серебре стоимость золотого. Более того, именно такое переосмысление не просто величины, а самой функции древнерусской гривны в период ее возникновения позволяет вывести вопрос о ее происхождении и происхождении ее фракций ногаты и куны из тупика.

Здравый смысл и археологические данные требуют, чтобы любая теория происхождения древнерусской денежно-весовой системы так или иначе покоилась бы на стандартном дирхеме как одной из своих основ. Из этого постулата совершенно справедливо исходит в своих построениях В. Л. Янин. Еще ранее на нем же пытался основать свою гипотезу Η. П. Бауер. Оба исследователя строят свои рассуждения на допущении о счетном приеме дирхема на Руси в начальный период — допущении, повторяем, вполне обоснованном — но убедительно согласовать фактический вес дирхема в 2,9-3,0 г с весом гривны «Русской Правды» ок. 51 г (по Η. П. Бауеру, ок. 49 г) ни тому, ни другому, по нашему мнению, не удалось. Так, Η. П. Бауер выдвинул идею, будто при фактическом весе ок. 2,9-3,0 г дирхем содержал всего лишь 2,46 г чистого серебра, что соответствовало бы весу куны в вычисленной историком гривне в 49 г (первоначальной куной он считал 1/20 а не 1/25 часть гривны). В дальнейшем ухудшение лигатурного состава дирхемов привело к приему их по 25 штук за гривну (в таких «плохих» дирхемах было якобы лишь 1,97 г чистого серебра); так, по Η. П. Бауеру, возникла куна «Русской Правды», тогда как «хорошие» дирхемы получили название ногат — «отборных» (Бауер, 1937, с. 212-213, 221). Это построение представляется излишне сложным и искусственным, требующим, кроме всего прочего, подтверждения путем металлографического анализа. В. Л. Янин, на наш взгляд, был совершенно прав, не согласившись с такой гипотезой, но сам пошел по пути, который привел его к еще более громоздкой теории, в которой «палочкой-выручалочкой», вместо догадки о «чистом» весе, стала идея о первоначальной гривне, отличной от гривны «Русской Правды». Мы уже видели, что историку не удалось в должной мере обосновать эту идею. Предлагаемая же нами интерпретация гривны, сохраняя исходный для Η. П. Бауера и В. Л. Янина тезис о счетном приеме стандартного дирхема как механизме возникновения древнерусского денежно-весового счета, снимает в принципе проблему согласования веса дирхема с весом гривны «Русской Правды», потому что в соответствии со своей функцией архетипическая гривна в 20 дирхемов, имевшая вес ок. 58-60 г, просто обязана была изменить его при перемене цены золота к серебру или веса самого золотого. Существование разных весовых изводов гривны чуть ниже будет практически подкреплено анализом весовой шкалы денежных гирек и самой традиционной для Севера Европы системы пересчета золота в эквивалентное ему количество серебра.

Итак, древнейшей составляющей древнерусского денежно-весового счета оказывается счет — долями гривны, которые во времена «Русской Правды» носили название ногат, а не долями, т. е. кунами, как считает В. Л. Янин. В этой связи укажем на сообщение проложного сказания о построении церкви св. Георгия в Киеве, создание которого, вероятно, примерно современно освящению храма (первая половина 50-х гг. XI в.): Ярослав Мудрый, желая ускорить строительство, «повеле возити куны на возех в камару Золотых ворот и възвестиша в торгу людем, да възметь кождо по ногате (выделено нами. — А. Н.) на день» (Жуковская, 1987, с. 40-41). Из этого текста отчетливо видно, что «ногата» — это название конкретной стоимости, а «куны» — обозначение денег вообще. Коль скоро их возили возами, то речь идет, конечно же, не о монете, а о меховых ценностях — очевидно, тех опломбированных связках вытершихся шкурок (драниц), которые, как о том будет подробно сказано ниже, пришли на смену серебру (на юге Руси — уже в XI в.). Каждая такая связка стоила дирхем, откуда и заключаем, что дирхем — это ногата, а не куна. Значительно менее ясно известие «Повести временных лет» о разграблении восставшими киевлянами в 1068 г. двора князя Изяслава Ярославича (1054— 1078, с перерывами): «... разграбиша бещисленое множьство злата и сребра кунами и белью (вар.: скорою)» (ПСРЛ, 1, стб. 171; 2, стб. 161). По В. Л. Янину (1956, с. 114), текст свидетельствует о том, что «слово "куна" на Руси применяется к серебряной монете», но мы не можем усмотреть в нем ничего, кроме указания на «бещисленое множьство» денег вообще, как меховых, так и металлических, т. е. термин «куны» выступает здесь в том же значении, что и в проложном сказании о построении церкви св. Георгия. Дополнительным подтверждением тому, что дирхем — это именно ногата, служит соотношение 20 скотов = 1 тяжелый золотой солид, с которым мы столкнулись, анализируя денежный счет «Раффельштеттенского таможенного устава». Как мы сейчас постараемся показать, и такое соотношение, и само название «скот» были заимствованы из Руси, что, ввиду датировки «Устава» 904/6 г., свидетельствовало бы о существовании подразделения древнерусской гривны на 20 частей уже в IX в.

Напомним, что происхождение термина д.-в.-н. scoti остается невыясненным. По своей морфологической структуре он представляет собой форму nominativus singularis древневерхненемецких имен мужского рода с основой на -ja типа hirti «пастух» (см., например: Schmidt W., 1969, s. 203). Показатель номинатива в этой парадигме как уже говорилось, весьма архаичен, и его сохранение и в «Раффельштеттенском уставе», и в «Грацской глоссе» может служить свидетельством древности оригиналов и верности списков (единственная рукопись «Устава» относится к середине XIII в.: Назаренко, 1993б, с. 59; см. также главу III). Этот морфологический вариант встречается и в более поздних текстах: scothen (accusativus pluralis, 1123/47 г., Зальцбург: Salzb. UB, 1, s. 600). Вместе с тем — и это важно — среди таких более поздних упоминаний имеются и варианты термина, оформленные по другим морфологическим моделям: по парадигме masculina на -а («твердое» склонение) типа д.-в.-н. tag «день» или даже по парадигме feminina на -о типа д.-в.-н. erda «земля»; см., например: «pro duobus schot» (1239 г., Тироль) или «c[entum] scotas» (accusativus pluralis, ок. 1200 г.) (Luschin von Ebengreuth, 1919a, s. 151). Неустойчивость морфологического оформления слова недвусмысленно указывает на его заимствованный характер.