Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

На ту же мысль наводит и ярко выраженная ареальность его распространения: мы имеем дело с восточнобаварской лексемой. И, наконец, последнее: термин не поддается этимологизации на германской почве, вернее сказать — он не имеет чисто германской этимологии. Смысл этого уточнения станет сейчас ясен.

Так как scoti означал стоимость, соответствовавшую стоимости серебряной монеты, то первым делом напрашивается сближение термина с общегерманским по происхождению названием серебряной монеты или — реже и уже в переносном смысле — названием имущества, дани, платежа: гот. skatts, др.-сканд. skattr, др.-англ. sceatt, др.-сакс. skat и др. Однако, несмотря на очевидное сходство, непосредственное включение scoti в этот ряд невозможно по формально-лингвистическим причинам. Во-первых, в таком случае была бы совершенно необъяснима огласовка основы -о- вместо отчетливо зафиксированного всеми германскими формами -ă-. Во-вторых, если бы д.-в.-н. scoti был действительно потомком герм. *skatta на баварской почве, то он обязан был бы выглядеть как scaz: -tt- дал в древнебаварском аффрикату [ts] (на письме «z») не позднее начала VII в. в ходе так называемого второго верхненемецкого передвижения согласных (Schmidt W., 1976, s. 175-176). Эта последняя форма и в самом деле засвидетельствована южнонемецкими памятниками уже с VIII в. — например, знаменитым глоссарием «Аброганс», где служит переводом для латинского термина «денарий»: «dinarius — scaz» (Steinmeyer — Sievers, 1, s. 112-113.33); ср. соврем. нем. Schatz «сокровище». Остается предположить, что scoti восходит к герм. *skatta не прямо, а опосредованно и попал в восточнобаварские говоры уже после завершения второго передвижения согласных, предварительно преломившись через какую-то языковую среду, для которой характерен переход ă→ŏ Такой переход, как известно, является типической особенностью славянских языков.

Идея о заимствовании в древнебаварский славянского термина *skotъ в значении «имущество, деньги» представляется плодотворной. Ввиду распространения лексемы на баварско-славянском пограничье первым делом возникает предположение об обратном заимствовании в древнебаварский из соседних славянских диалектов (например, из чехо-моравских), но эту мнимо естественную мысль приходится сразу же отбросить. Причина не только в том, что в таком случае пришлось бы допустить недопустимо раннее (не позднее VI в.!) первоначальное заимствование германского термина в эти диалекты. Важнее другое, на что исследовавшие славянское слово *skotъ, насколько нам известно, почему-то не обращали должного внимания: эта общеславянская лексема имеет значение «деньги» только в древнерусском языке. Именно в таком специальном значении (а не в расширительном и якобы первоначальном значении «имущество») термин неоднократно встречается в древнейших памятниках восточнославянской письменности XI–XII вв.: «Краткой Правде» (причем в древнейшей ее части), «Поучении Владимира Мономаха», «Повести временных лет», договоре Новгорода с немцами 1191/2 г. (Срезневский, 3, стб. 388, ст. «скотъ») и, что замечательно, всегда в собирательном смысле: «Начаша скот събирати от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен» (ПСРЛ, 1, стб. 143; 2, стб. 130-131). Уже в это время термин «скот» соседствует с более распространенным термином «куны» в том же обобщенном значении «деньги», а затем и вытесняется этим последним.

Сказанное позволяет думать, что др.-русск. скотъ в значении «деньги» уже к моменту фиксации в письменных источниках было пережиточной лексемой. Ее первоначальное значение, разумеется, не обязано было быть собирательным; более того, оно, вероятнее всего, таковым не было, как показывает эволюция значения в аналогичных случаях: куна «денежно-весовая единица» → куны «деньги», деньга «мелкая серебряная монета» → деньги и т. п. То обстоятельство, что в качестве collectivum использована форма единственного числа скотъ, а не множественного, как в случае с куны, деньги, не может служить препятствием для такой аналогии, тем более что эпизодическое употребление singularis вместо pluralis в собирательном смысле зафиксировано и применительно к термину «куна»: ср. выражение «черная куна» как обозначение государственного налога («...а то земли новгородцкие; а в то ся тебе, честному королю, не вступати, а знати тебе своя черна куна ... А черна куна имати ти по старым грамотам»: ГВНП, №77, с. 131, договор Новгорода с великим князем литовским Казимиром IV от 1471 г.). Тем самым собирательный смысл др.-русск. скотъ «деньги» никоим образом нельзя рассматривать как аргумент в пользу бытующей его этимологии, согласно которой это слово производно от общеслав. *srotъ «скот, животные» через промежуточную ступень «богатство, имущество вообще», подобно латинской паре pecus «скот» : pecunia «деньги» (ср., однако, сомнения Э. Бенвениста: 1995, с. 51-60) (как и во многих других случаях, здесь у истоков стоит идея Η. М. Карамзина: 1, примеч. 477); ограниченность же употребления лексемы *skotъ «деньги» рамками древнерусского языка прямо противоречит такой этимологии. Поэтому считаем единственно приемлемым предположение о заимствовании др.-русск. скотъ «деньги» из германских языков, отделяя его как омоним от слав. *skotъ «скот». Такая модификация распространенной этимологии, генетически объединяющей оба значения и квалифицирующей слав. *skotъ как германское заимствование (Фасмер, 3, с. 655, ст. «скот»; при отделении др.-русск. скотъ «деньги» от слав. *skotъ «скот» делаются неважны известные колебания среди этимологов, некоторые из которых высказывались в пользу самостоятельности славянского слова либо даже его первичности по отношению к германскому: Ильинский, 1916, с. 281-288; Мартынов, 1987, с. 28-29; и др.), выглядит предпочтительнее, так как учитывает ярко выраженную ареальность славянского слова в значении «деньги». Кстати говоря, вторичное семантическое сближение этих двух древнерусских омонимов и могло стать причиной того, что форма singularis стала господствующей при употреблении термина в собирательном смысле — ведь др.-русск. скотъ «скот» по определению collectivum, а в значении singulativum функционирует его производное с соответствующим формантом: скотина.

Из какого же языка было заимствовано др.-русск. скотъ «деньги»? Из готского ли, в котором skatts засвидетельствовано как перевод греч. δενάριον «денарий» (Feist, 1939, s. 429), или из древнескандинавского? Письменная фиксация скандинавских языков происходит относительно поздно, и потому неудивительно, что уже в самых ранних текстах мы застаем др.-сканд. skattr в продвинутом значении «имущество, подать» (de Vries. 1962, s. 486). В древнеанглийском sceattas именовались английские серебряные монеты, чеканившиеся с самого раннего средневековья и впервые упоминающиеся уже в законах короля Этельберта 601/4 г. (Liebermann, 1, s. 4; Jesse, 1924, s. 7, №21; Luschin von Ebengreuth, 1919b, s. 91). а это позволяет думать, что и древнескандинавскому было нечуждо это значение: английский sceatt в первой половине VIII в. имел широкое хождение на западе Балтики (Callmer, 1984; ср. попытки количественно оценить древнеанглийский чекан VIII в. в десятки миллионов монет [Metcalf. 1965. р. 478-479; idem, 1967, р. 354] и их критику: Grierson. 1967, р. 153-160), а во второй половине IX в. и на рубеже IX–X вв., как предполагают (Metcalf, 1984, р.