Антон Чехов - Полина Ребенина

Также было и в Бабкине и будет в Богимове. «Все они, – писал о Линтваревых Чехов, – умны, честны, знающи, любящи». Перед тем как осесть в Сумах, Антон решил попутешествовать по Украине. Ведь путешественником он был страстным. Он побывал на ярмарке в Сумах, в Лебедянке, в Гадяче, в Сорочинцах. Всего проехал в коляске более 400 верст. В это лето Чехов успел съездить еще в Полтавскую губернию. Впечатления тех летних месяцев щедрее всего отразились в «Именинах», писавшихся сразу после Луки, в сентябре 1888 года. Имение, описанное там, целиком «линтваревское» – с их усадьбой, рекой, челноками, музыкантами в лодках, спорами.

В первых числах мая Антон Чехов переехал в имение Линтваревых на Луке с матерью и сестрой. В его письмах самое восторженное отношение к этой даче и ее окружению. Ему нравилось все: пруд, «старый-престарый сад», сама усадьба, река, катание на лодке, мельница, хохлы, их белые хаты и их речь. И конечно, рыбная ловля. «Река широка, глубока и красива. Водятся в ней следующие рыбы: окунь, чебак, язь, судак, белизна (порода шилишпера), голавль, плотва, сом, сибиль, щука ласкирка… Первая рыба, которую я поймал на удочку, была щука, вторая – большой окунь… Требуются большие крючки для сомов…» (И. П. Чехову). В письме даже помещен рисунок большого соминого крючка.

Однажды Антон ночевал с «маньяками-рыболовами» на островах и всю ночь ловил рыбу. Все лето у них были гости: флейтист А. И. Иваненко, поэт А. Н. Плещеев, беллетрист К. С. Баранцевич… Получилось то, что никак не ожидалось от провинциального хутора: музицирование. Жорж Линтварев оказался неплохим пианистом, а его сестра Наталья пела. Были и здесь разговоры о литературе, игры, шаржи – совсем как в Бабкине, хотя и проще, демократичней.

Писал Чехов в Линтварево мало. «Помнится, – рассказывает Баранцевич, – что в течение недельного пребывания моего у Антона Павловича он всего один или два раза делал попытки писать, чуть ли не тут же у всех на глазах. Так называемая „комната А.П.“ всегда была занята людьми, всегда в ней кто-нибудь да находился. С первого же дня моего приезда в этой комнате, на письменном столе, я увидел несколько четвертушек бумаги и на одной из них что-то, набросанное характерным почерком А.П. В день моего отъезда четвертушки бумаги лежали на прежнем месте, и издали, на глаз, можно было видеть, что к начатому не прибавлено ничего. Все, кто ни бывали в этой комнате, – а бывали в ней многие, раз даже я увидел какого-то сельского учителя с гитарой, по справке у Антона Павловича, оказавшегося ему почти незнакомым, – все бывшие здесь могли свободно читать, что начал писать А.П., – Чехов не скрывал своих произведений.

Создавал он их втихомолку, занося в записную книжку образы и мысли, занося где придется – дома, за обедом, ночью на ступеньках крыльца (он особенно любил сидеть за полночь на ступеньках крыльца), на лодке, в поле, гуляя, – и эту свою записную книжку, должно быть, берег и прятал, потому что я никогда нигде ее не видел…»

Многостраничные письма с Луки напоминают страницы чеховской прозы, быть может, поэтому он здесь писал так мало. В основном это были письма Суворину: «Природа и жизнь построены по тому самому шаблону, который теперь так устарел и бракуется в редакциях: не говоря уж о соловьях, которые поют день и ночь, о лае собак, который слышится издали, о старых запущенных садах, о забитых наглухо, очень поэтичных и грустных усадьбах, в которых живут души красивых женщин, не говоря уж о старых, дышащих на ладан лакеях-крепостниках… недалеко от меня имеется даже такой заезженный шаблон, как водяная мельница (о 16 колесах) с мельником и его дочкой, которая всегда сидит у окна и, по-видимому, чего-то ждет» (30 мая 1888 года).

Это было время расцвета их близости. Суворин был человек интересный, одаренный, из русских самородков и самоучек, с блестящей судьбой. Глядя на это умное, русско-народное лицо с широкими скулами, глазами не без лукавства, на бороду с проседью, длинный сюртук, сразу скажешь – особенный человек. Чехова он рано оценил и полюбил. Влияние на него оказывал очень хорошее. Был высоко культурен, разносторонен, даровит и с запросами высшими, он Чехова возбуждал в духовной области и в искусстве. Да и много лучше понимал вольность и широту тогдашнего чеховского писания, чем люди типа Михайловского, не говоря уже о Скабичевских.

В одном из писем Чехов описывает Суворину членов семьи Линтваревых: «Мать-старуха, очень добрая, сырая, настрадавшаяся вдоволь женщина; читает Шопенгауэра и ездит в церковь на акафист; добросовестно штудирует каждый номер „Вестника Европы“ и знает таких беллетристов, какие мне и во сне не снились… Ее старшая дочь, женщина-врач, – гордость семьи и, как величают ее мужики, святая – изображает из себя воистину что-то необыкновенное. У нее опухоль в мозгу; от этого она совершенно слепа, страдает эпилепсией и постоянной головной болью. Она знает, что ожидает ее, и стоически, с поразительным хладнокровием говорит о смерти, которая близка… Когда я вижу на террасе слепую, которая смеется, шутит, или слушает, как ей читают мои „Сумерки“, мне уже начинает казаться странным не то, что докторша умрет, а то, что мы не чувствуем своей собственной смерти и пишем „Сумерки“, точно никогда не умрем… Вторая дочь – тоже женщина-врач, старая дева, тихое, застенчивое, бесконечно доброе, любящее всех и некрасивое создание. Больные для нее сущая пытка…»

Был случай: на фельдшерский пункт, где принимали Линтварева и Чехов, пришла баба с раковою опухолью на шее. Сделать ничего было нельзя. «Докторша глядела на нее так глубоко-виновато, как будто извинялась за свое здоровье и совестилась, что медицина беспомощна… Я думаю, что она никому не сделала зла, и сдается мне, что она никогда не была и не будет счастлива, ни одной минуты».

В свой флигель у Линтваревых Чехов пригласил в гости другого своего приятеля из старших – А. Н. Плещеева, редактора «Северного вестника». Плещеев был благодушный барин, в литературе хорошо разбиравшийся, сам же поэт весьма посредственный и «идейный», типа «вперед на бой, в борьбу со тьмой». Он гостил у Чехова три недели, был интересен, за ним ухаживали дамы, как за престарелой знаменитостью. «На него глядят все как на полубога, считают за счастье, если он удостоит вниманием чью-нибудь простоквашу, подносят ему букеты, приглашают всюду и т. п.», «Здесь он изображает то же, что и в Петербурге, т. е. икону, которой молятся за то, что она стара и висела когда-то рядом с чудотворными иконами». Сам же Чехов считал его в то время просто хорошим, теплым и искренним человеком, без чудотворности,