Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

современные пьесы. Я их понимаю, там много констатационной чернухи, рацпредложений, как жить дальше, готовых диагнозов. Так можно любому ребенку при рождении выдавать диагноз, что он в конечном счете умрет. Но это же не значит, что жизнь не прекрасна, что она не повод для созидания, борьбы, творчества и так далее.

Думаю, я понимаю, откуда это идет. Так современная драматургия реагирует на мертвую бюрократическую речь, на засилье официального прекраснодушия, на фальшивый пафос. Современная драматургия часто применяет прием шокового эффекта для тех, кто слишком усыплен «прекраснодушием» телевизора… Она бьет обухом по голове тех, кто привык слушать и смотреть, но не слышать, видеть и думать. И получается, что в современной драматургии тоже есть перебор как реакция на него же.

Меня в свое время утомляло желание театральных режиссеров все в спектаклях переводить на буквальный язык, радикально осовременивать. При этом понимаю, откуда это рождается. Людям, неспособным осилить трехступенчатый силлогизм, иногда следует все подавать впрямую.

Интересными в театре бывают сочетания такого рода: старый язык, лексикон, которым сейчас не пользуются, например Островского или Пушкина, и одежда из другого времени, не обязательно современная. Этот временной сдвиг в зрительном ряду иногда дает необычные эффекты, на этом стыке высекается интересная художественная искра.

Если же не только одеть героев Островского в современную одежду, но и переговорить их речь на современный лад, теряются пикантность, электричество. Ремейк по пьесе Островского на сцене сделать несложно, но в нем чаще всего утрачивается третье измерение, уходят интересный объем, ощущение хулиганства, внутренняя улыбка, ирония…

В кино такие вещи тоже встречаются. Такие ремейки, как «Мёртвые души» с нашим Тимофеем Трибунцевым в роли Ноздрёва, я считаю достаточно удачными.

С моей точки зрения, в нашей стране искусство вообще и драматургия в частности затяжелены. Даже комедия у нас, как правило, основана на драматизме и безнадеге. Взять хотя бы мистицизм Булгакова – он весь пронизан утратой веры в реальность победы добра. Нравственная композиция реальной жизни до такой степени несправедлива, что автор уходит в собственную фантазию, почти что в детские мечты о победе добра. Для этого нужна колоссальная внутренняя свобода, которой Булгаков обладал сполна, ведь внутренний цензор всегда страшнее внешнего.

Только подумайте, каким внутренне свободным нужно было быть, чтобы в стране, в которой агрессивным повсеместным атеизмом и реализмом было прибито буквально все, взять и написать такую мистическую вещь, как «Мастер и Маргарита».

Когда я впервые прочел этот роман в 1968 году в журнале «Москва», был раздавлен громадностью этого произведения, получил сильнейшее впечатление и не мог сразу в нем разобраться. Мне в этом помогла статья Владимира Лакшина под названием «Роман Булгакова „Мастер и Маргарита“».

После нее я решил (и так остается для меня до сих пор), что одна из главных фраз этого романа, ее как бы смысловой эпиграф, – это такой маленький диалог: «А что это за шаги такие на лестнице? – спросил Коровьев, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе. – А это нас арестовывать идут, – ответил Азазелло и выпил стопочку коньяку. – А, ну-ну, – ответил на это Коровьев». Булгаковское «А, ну-ну» – это несбыточная мечта о торжестве справедливости и победе над всеобщим страхом.

Для меня сегодня современный драматург номер один – это Макдонах. Мне кажется, он очень родственен нашей культуре и находится под вполне осознанным влиянием Достоевского. Под последней, шестой сценой его пьесы «Сиротливый Запад» Фёдор Михайлович, мне кажется, с удовольствием подписался бы.

В этой сцене происходит невероятная метаморфоза героев: от искреннего желания раскаяться, измениться до абсолютной потери человеческого облика, до озверения, до получения наслаждения от боли, которую он приносит другому. Как это точно, смешно, узнаваемо и вместе с тем страшно написано.

Макдонаху очень свойственна двойственность происходящего. В его пьесах ты почти всегда не можешь понять, где правда, а где ложь, в чем реальность, не можешь решить, на чьей ты стороне, – у автора намеренно нет окончательного решения. Герои с одинаковой степенью достоверности рассказывают две совершенно разные истории про одни и те же факты. Каждый персонаж при этом двоится: ты не понимаешь, плохой он или хороший, молодой или старый, беспомощный или ушлый.

О героях Макдонаха невозможно составить единое внятное ощущение, за короткое время оно меняется на кардинально противоположное. Отсутствие такой нравственной резкости заставляет мучиться и думать: «Нет, ну а все-таки, вот сейчас это было хорошо или плохо?» И это очень похоже на нашу жизнь, в которой все именно так и устроено.

Жанр пьес у Макдонаха тоже намеренно двоится: ты не понимаешь до конца, смешно это или страшно, ужасно или классно, весело или трагично? Это реальность? Но почему тогда к ней возникает столько вопросов? Почему в современном мире «Однорукого из Спокана» нет мобильных телефонов, хотя все другие атрибуты современной жизни есть? Такая масса осознанных нестыковок, которые дают очень подробный, но все же придуманный мир, наводит на мысль о сне. Он часто бывает реальным в мелочах, но по сути своей ты словно бы оказываешься в параллельной реальности.

Для актеров и режиссеров существовать в таком мире – очень интересная задача! Юрий Авшаров в свое время ввел в обиход первого курса Щукинского театрального института такую тему, как «Я в фантастических обстоятельствах». Ты оказываешься в мире, где может происходить небывальщина, сталкиваешься с чудесами, но переживаешь их не как в реальном мире, то есть не на физиологическом уровне. Если ты реально встретишь на улице человека, который умер, с тобой случится по меньшей мере припадок. А вот если ты делаешь это во сне, в мире фантазии, оставаясь при этом собой, то ты как-то это принимаешь. Если у тебя во сне вырастают крылья, ты летишь, а не бежишь к доктору или сходишь с ума. Ты встретил во сне себя маленького и сам с собой разговариваешь.

Поэтому для студентов и драматургия Макдонаха, и этюды на «Я в фантастических обстоятельствах» бывают очень полезны. В них буквально зашит весь Станиславский. Как только студент, человек одаренный, перестает быть равен сам себе, погружается в нереальные обстоятельства и принимает их, когда у него включаются фантазия и воображение, он поднимается на второй этаж своей личности, к состоянию «Я творец».

Хоть пьесы Макдонаха и страшны до ужаса, но в них так или иначе всегда есть свет. Все его герои – лгуны, убийцы, воры – тоже люди, причем люди одинокие. Он любит их странной, почти тайной любовью, глубокой и истинной. В сложности этих персонажей есть огромный потенциал для актеров. Такая тайная любовь к своим героям, их глубина