Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

Александр Пушкин / Владимир Маяковский / Борис Пастернак и художественное чтение

Я далеко не сразу заболел Пушкиным и, конечно же, никогда не смогу постигнуть его поэзию… Да и никто не сможет. Всю жизнь понемногу, по слову, по строчке тебе что-то открывается… Но эти усилия приводят к тому, что постепенно ты начинаешь понимать мудрость и красоту пушкинской речи, она начинает тебя примагничивать.

Все началось, конечно, с мамы, которая читала мне стихи Александра Сергеевича. Я помню, как однажды среди ночи меня еще мальчиком терзали строки про «мимолетное виденье» и «гений чистой красоты». Я уснуть не мог, пронзившись этими словами. Как можно было такое родить? Как это точно! Как акварельно и по-детски! Сейчас эти пушкинские строки сложно воспринимать свежо, но именно Пушкин первым дал нам эти словосочетания, до него так никто не сказал. Как сделать, чтобы зрители услышали это как в первый раз?

Помню, с каким упоением я слушал по телевизору, как Юрский неожиданно и живо читал «Евгения Онегина». Это было культурным событием и тогда произвело на меня большое впечатление. Помню, как читал Пушкина Дмитрий Журавлёв – его чтение не было связано ни с модой, ни с веяниями времени. Актерское исполнение обычно все-таки очень подвержено этим влияниям.

«Евгений Онегин» для сцены – сверхсложный материал. Очень часто, особенно в исполнении студентов театральных вузов, отрывки по этому роману в стихах выглядят беспомощно, убого. «Вот мы Пушкина тоже затронули, мы его исполняем». Но вопрос же не в том, чтобы исполнять его для галочки, а в том, чтобы сначала почувствовать его по-настоящему, попытаться понять. Хотя без элементарных знаний тоже ничего не почувствуешь.

Студенты обычно исполняют «Онегина» так, что текст совершенно не воздействует на зрителя, не волнует. Потому что прежде всего он не волнует их самих.

В связи с этим я вспоминаю, как в Щуке выпускался курс Веры Константиновны Львовой, на котором учились Леонид Филатов, Иван Дыховичный, Александр Кайдановский, Борис Галкин и другие замечательные артисты. Как же здо́рово они читали Пушкина!

Я как тогда, так и сейчас не сразу могу оценить какие-то пушкинские строки, его молодые, лицейские стихи. Да и ребята эти тогда наверняка не все понимали, но читали они так, что тебя как будто захватывало каким-то вихрем, стихией.

Это было сделано под влиянием педагога Щуки Ады Владимировны Брискиндовой, которая Пушкиным жила. Она, мне кажется, и на Василия Семёновича Ланового повлияла в его увлечении Александром Сергеевичем.

Я говорю это к тому, что Пушкина не обязательно сразу понимать, сначала нужно почувствовать, а происходит это, как правило, от чьего-то талантливого исполнения. Я помню свое впечатление от того пушкинского вечера: меня будто пламенем обожгло!

Но сейчас этого нет и в помине. Пушкина очень сложно читать правильно, по смысловым ударениям, на нем можно учиться. Я его тексты раздавал педагогам по сценречи из разных учебных заведений. Расставить верные смысловые ударения в стихотворении «Поэт и толпа» не мог никто. Хотя, когда сделаешь это и покажешь, все кажется вполне очевидным. Но все-таки для этого нужно быть профессионалом.

Часто же и актеры, и студенты читают Пушкина так, как будто говорят на иностранном языке, который ни им, ни кому бы то ни было в зале не понятен. Они как будто не знают, что такое тратиться и высказываться, они вялые, без энергии.

У артиста, который произносит пушкинский текст, даже ноги должны быть другими! Я смотрю на некоторых студентов и думаю: какие же они несчастные, с ними просто никто не занимался разбором. Когда я вижу и слышу такое исполнение пушкинской поэзии, то не просто испытываю мучение, для меня это чистый яд, интоксикация.

В связи с этим я часто вспоминаю историю, которую мне рассказывал мой близкий коллега Авангард Леонтьев. Однажды в Москве, в Доме Актера, проходил какой-то вечер, на который собралось много известных театральных артистов, режиссеров, деятелей театра. Капустник был вялым: все скучали, изнывали, маялись. И вдруг на сцену вышел Сергей Юрский и объявил: «Восьмая глава из „Евгения Онегина“». Он читал так живо и смешно, что весь зал стал укатываться от смеха. Это было остроумно и здо́рово, он буквально спас этот вечер.

Гарик Леонтьев говорит: «Я не мог поверить, что у Пушкина так современно написано! Подумал, что Сергей Юрьевич написал свой текст, стилизацию».

Дома Авангард Николаевич стал сверять текст «Евгения Онегина» с услышанным на вечере. Он говорил, что был поражен, потому что текст был тот же, но из-за акцентов и интонаций, которые использовал Юрский, возникали совершенно другие смыслы. «У Пушкина ничего этого нет, Костя!» – восклицал Леонтьев, рассказывая мне эту историю. Он имел в виду, что Юрский нашел такой точный ключ к этому тексту, что вдруг он стал звучать современно и остро.

Поиск таких отмычек к поэзии – действительно очень сложная, но необходимая задача при работе с Пушкиным, да и вообще с любым поэтическим текстом.

Почему выхода новых глав «Евгения Онегина» так ждали? Почему с этим романом в стихах был связан ажиотаж? Эта интригующая литература была у всех на устах! Конечно, и язык, и время изменились, но в точном актерском прочтении этому тексту можно и необходимо придать новые живые ощущения.

Как заметила однажды Ксения Собчак (и это довольно очевидная истина), все, к чему прикасается государство, мгновенно омертвевает. Все, что становится официальной программой, превращается в неживое. Задача артиста, студента, театрального педагога, режиссера – эту мозоль с тела классики счистить, придать каноническим поэтическим строкам свежесть звучания. Пушкин для актеров – лакмус. На нем очень хорошо проверяются профессиональные возможности.

Пушкина вообще часто читают холодно и созерцательно, но, по-моему, с высокой поэзией так нельзя. Да и понятия эти – холодно и созерцательно – просто не соответствуют самому Пушкину. Все-таки, когда мы говорим его словами, нам надо хоть немного внутренне приблизиться к его мироощущению, а оно пламенное, живое, непосредственное. Конечно, оно еще и освещено его гигантским умом, но сам Пушкин – человек жаркий, доверчивый, увлеченный. Разве холодное, отстраненное чтение пушкинских стихов соответствует внутреннему образу Пушкина?! Ну нет же! Почему же, читая его стихи, нужно облачаться в мрамор или бронзу?

Я постепенно расширяю свой исполнительский диапазон. Вот сейчас думаю над тем, как мне читать со сцены пушкинский «Я памятник себе воздвиг». Это ведь своего рода штамп…

Я все время недоумевал, как можно было о себе так нескромно написать: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» Пушкин же был человеком ироничным, умным. Понятно, что это сделано