Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

где мои родители снимали дачу. Мы с ним тогда уже приятельствовали, он человек был странный, непредсказуемый. Приехал внезапно. Мы куда-то с ним гулять пошли, болтали о чем-то и набрели на туристов. Нас пригласили в палатку, костер в лесу горит. Валя неожиданно стал читать лирические стихи Маяковского, эту сумасшедшую любовную лирику. Никогда в жизни я не слышал, чтобы так читали Маяковского. Я думал, что палатку эту к чертям спалит. Я был потрясен, туристы эти обалдели на всю жизнь, наверное. В общем, это было что-то невероятное.

Конечно, Валя читал мне свои изумительные эпиграммы. Он вообще был очень талантливым и остроумным. И вот я как-то решился в ответ прочитать ему одно стихотворение Пастернака.

Так начинают. Года в два

От мамки рвутся в тьму мелодий,

Щебечут, свищут, – а слова

Являются о третьем годе.

Так начинают понимать.

И в шуме пущенной турбины

Мерещится, что мать – не мать,

Что ты – не ты, что дом – чужбина.

Что делать страшной красоте

Присевшей на скамью сирени,

Когда и впрямь не красть детей?

Так возникают подозренья.

Так зреют страхи. Как он даст

Звезде превысить досяганье,

Когда он – Фауст, когда – фантаст?

Так начинаются цыгане.

Так открываются, паря

Поверх плетней, где быть домам бы,

Внезапные, как вздох, моря.

Так будут начинаться ямбы.

Так ночи летние, ничком

Упав в овсы с мольбой: исполнься,

Грозят заре твоим зрачком,

Так затевают ссоры с солнцем.

Так начинают жить стихом.

Понимать это стихотворение построчно сложно, в нем есть большой наворот не очень понятных, мощных образов, что-то понимаешь сразу, обо что-то спотыкаешься… Читаю Вале и, не дожидаясь его оценки, говорю: «Понимаешь, потрясающе, ну как такое написать? „Так начинают. Года в два…“» – и читаю стихотворение второй раз без остановки, но в другом темпе и чуть с другой задачей, как бы более прояснительно.

И вдруг Гафт мне говорит в этой свойственной только ему манере: «Бля… Кося, да, да, да! Вот это так и надо читать, как ты мне сейчас прочел, два раза подряд. Есть стихи, которые нужно прямо со сцены читать два раза. Один раз нельзя, надо еще раз. Мало одного раза, понимаешь?»

В основе этих строк Пастернака улавливается какая-то легенда, я чую зловещесть, коварство, опасность. Неслучайно возникают Фауст, фантаст, цыгане, подозренья… И при этом витает свобода и метафизика.

А финал стиха – вообще из сложнейшего. И вот я читаю и вдруг понимаю, откуда эти строчки про зарю, летние ночи и «ссоры с солнцем». Я думаю, что у Пастернака эти образы выросли из переводов Шекспира. В «Ромео и Джульетте» есть замечательная сцена, когда Джульетта говорит свой монолог так, как будто она вровень с солнцем. Она буквально приказывает ему уйти, чтобы наступила ночь, а значит, встреча с Ромео.

Неситесь шибче, огненные кони,

К вечерней цели! Если б Фаэтон

Был вам возницей, вы б давно домчались,

И на земле настала б темнота.

О ночь любви, раскинь свой темный полог,

Чтоб укрывающиеся могли

Тайком переглянуться и Ромео

Вошел ко мне неслышим и незрим.

Мне кажется, я разгадал эти строчки: поэзия – это когда ты уподобился творцу, когда чувствуешь себя демиургом. Ты приказываешь солнцу уйти, говоришь с ним на «ты»: «Так начинают ссоры с солнцем, так начинают жить стихом». Это такое возрожденческое ощущение, когда человек становится на один уровень с целой Вселенной. Он вровень с планетами, со звездами, он представляет собой космос.

При этом думаю, что высокую поэзию в принципе невозможно постичь до конца, всегда будут оставаться определенные туманности, которые иногда приоткрываются с помощью интуиции и актерского вдохновения.

Я не исполняю со сцены стихи поэтов-женщин, хотя иногда мне этого хочется. Иногда я пробую на зуб какие-то цветаевские строки, их можно читать независимо от того, мужчина ты или женщина.

Я очень люблю стихи современной поэтессы Веры Павловой, многие знаю наизусть. Иногда к месту и при случае читаю их в узком кругу, среди своих, так это талантливо написано.

В свое время студенты моего первого выпуска в Школе-студии МХАТ подсунули мне книжку Павловой «Интимный дневник отличницы». Какое название! Ну невозможно же было не открыть эту книгу. Я стал читать и увлекся. Это был тот уровень откровенности в стихах, к которому тогда мы еще не очень привыкли. Я был приятно поражен.

Читать стихи Веры Павловой со сцены пока у меня не было мысли, как и об исполнении со сцены поэзии других поэтесс. Но посмотрите, как талантливо:

Устно и письменно: в исчёрканной тетради и

в метро, юродиво губами шевеля

противоядие мое, противоадие,

противоблядие мое, любовь моя!

И откликается: дыханье учащается,

знакомый голос говорит над ухом Да,

и кровь, отравленная злобой, очищается

приливом нежности, печали и стыда.

Современная драматургия / Мартин Макдонах

По части знания новой драмы и современной молодой режиссуры меня всегда поражал Олег Павлович Табаков. Конечно, у него были толковые консультанты, которые давали ему читать интересные современные тексты, указывали на новые имена в режиссуре, но при этом он очень много читал сам, был редкостно эрудирован: запросто перечислял десятками фамилии современных авторов – я за ним, как правило, не поспевал, хотя сам очень интересовался такими вещами.

Разброс качества современных текстов очень велик. Я встречаю довольно много текстов современных драматургов, написанных без реального знания законов театра. Эти произведения сложно назвать пьесами, это именно тексты. Но так было всегда. В литературе нередко встречаются тексты, в которых без всякой надежды, что это сыграет артист, происходит рассказывание и называние состояний. «Ты плачешь?», «Я плачу», «Я весь горю!», «Ты побледнел», «О, как ты побледнел».

В современных текстах многое часто выражено ртом, речью, но по отношению к театру это нередко бывает плоско, артисту просто нечего играть. Это такой обмен жизненными позициями: я тебе одну, ты мне другую. А делать-то на сцене что? Пельмени во время этих высказываний лепить… Это может быть забавным ходом, но невозможно весь спектакль строить исключительно на текстовых декларациях.

Я даже от студентов, то есть молодых современных людей, нередко слышу, что они не любят ставить или играть