Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

Острота пьес Островского и сейчас никуда не исчезла. Лучшие из его текстов при жизни драматурга были запрещены либо очень трудно проходили цензуру. «Гроза» была у властей предметом обсуждения, вызывала большое бурление. В то время было внове и неприлично во всеуслышание говорить об адюльтере, о женщине, изменившей мужу, да еще и ставить такую героиню по центру пьесы так, чтобы она вызывала сочувствие.

Пьеса «Доходное место», тоже очень острая и неудобная власти, затрагивала главные устои чиновничества самого высокого уровня, основы государственной бюрократии, и поэтому при жизни Островского долгое время была запрещена.

При советской власти спектакль Марка Захарова по «Доходному месту» в Театре Сатиры был запрещен практически по тем же соображениям, что и пьеса во времена Островского, поскольку вызывал массу ассоциаций с современным положением дел в среде высших чиновников.

Почему же то и дело в истории культуры так получается? Да потому что во все времена люди, обличенные властью, брали на себя функции главных блюстителей нравственности. Не очень понимаю, как власть в принципе может быть таким источником нравственности, когда у нее столько искушений и соблазнов, на которые она ведется.

Проверенная веками мысль заключается в том, что все, к чему прикасается власть, мгновенно омертвевает. Как только властью легализуется, официально одобряется какое-либо произведение искусства, оно довольно быстро становится неживым, потому что к нему сразу прикасается огромное количество малоодаренных людей. Предмет искусства становится клише, стереотипом, частью той идеологии, которая в этом историческом отрезке доминирует.

У человека искусства во все времена было два пути быть признанным властью. Нужно было быть либо абсолютно лояльным и власть поддерживать, либо умереть. Власти всегда относились к мертвым лучше, чем к живым. Вот такое странное некрофильское качество есть у власти и в нашей стране.

Получается, что по природе своей настоящее высокое искусство оппозиционно по отношению к власти. Одно из свойств искусства – быть критичным. Искусство – это такой шут при короле. Художник держит перед государем зеркало и показывает ему его истинное лицо, указывает на ошибки. И если царь умен, он такому шуту щедро платит за эти весьма полезные услуги. Один из таких примеров связан с премьерой в Александринском театре. В 1836 году на первом представлении «Ревизора» Гоголя побывал император Николай Павлович. После просмотра спектакля он сказал: «Ну пьеска! Всем досталось, а мне – более всех». Вот это поистине царская фраза!

Если посмотреть на историю с этой точки зрения, получается, что при помощи цензуры власть во все времена защищала не нравственность, а саму себя, потому что одним из побочных результатов искусства было колебание трона. Цензура всегда была проклятием и тяжелейшими путами для искусства.

Получается, что совсем не духовность и нравственность интересовали и интересуют цензоров. У государей на протяжении многих веков нравственным считалось то, что им на тот момент было выгодно. Говоря о высоком, нравственном, власти занимались самосохранением.

Когда о нравственности начинает говорить церковь, я тоже не готов ей безоговорочно доверять. Единственным настоящим источником нравственности было и остается само высокое искусство. Каким образом в сознание людей проникают главные законы человечности, если хотите, главные духовные ценности? С помощью искусства. Великие художественные произведения воздействуют на чувства и мысли, проясняют сознание, возвышают душу. Люди воспринимают их через сердце. Нравственность на протяжении всей истории человечества несут литература, живопись, поэзия, театр. Причем делают они это не специально, не назидательно, а как бы мимолетно и почти невольно…

Оценка факта

Оценка факта в актерском деле – сложная и важная тема. Как сделать так, чтобы зрителю в театре было интересно? Чтобы он все время находился на натянутой нитке внимания? Для актера и режиссера ответ содержится отчасти в поиске точности и выразительности оценки факта. Точно выстроенная система оценок – это в большой степени обеспечение зрительского интереса.

Другими словами, оценка факта – это наука удивлений и восприятий. Я иногда думаю, что мне свою актерско-режиссерскую школу нужно было бы назвать «Школа удивления». Я постоянно говорю артистам и студентам: «А удивляться-то кто будет? Почему ты не удивляешься?» Отсутствие удивления у персонажа – частая ошибка.

Вообще, говоря шире о понятии «Школа удивления», важно сказать, что удивление – это необходимое детское свойство для человека, который занимается искусством. Детство и есть удивление, и поэтому человеку искусства необходимо сохранить в себе эту круглоглазость взгляда на мир, когда все как в первый раз, непосредственно и непредвзято. Говоря широко, детское удивление – это система взаимоотношений с жизнью.

Если использовать методологию, то оценка факта – это поиск действия в момент, когда случилось что-то, что сбило персонажа с его линии поведения. Он растерян, прекратил предыдущее действие и ищет новое. Этот поиск может занимать секунды, а иногда часы и целые дни – время, за которые персонаж вдруг что-то осознаёт. Понимает, например, что чего-то добился или не добьется никогда. Он осознает новый факт и меняет свое поведение. Этот поворот, который и называется оценкой факта, в некотором смысле самое сложное и самое интересное в актерском деле. Умение играть эти повороты – лакмус, который проявляет качество артиста.

Чем хороший артист отличается от очень хорошего, очень хороший – от замечательного, а потрясающий – от великого? Этими самыми поворотами в роли. Потому что убедительно гнать по генеральной линии, по прямому автобану может любой средний артист. Но чтобы понять качество его владения профессией, нужно посмотреть, какой он на повороте, то есть в моменты растерянности, смены поведения. Эти секунды бывают совершенно гениальными, дорогого стоят, а бывают свидетельством актерской неточности, недостаточной живости и органичности.

При этом оценка факта может быть и многоступенчатой, когда события таковы, что за один глоток не осилишь. Как правило, это по-настоящему великие события, трагические либо счастливые, которые буквально обрушиваются на персонажа. Тогда актеру на этих переменах можно строить целые сцены, если, конечно, правильно их с режиссером разобрать.

Для того чтобы построить оценку факта, не обязательно играть только «Гамлетов». Каждая роль, даже самая маленькая, будет связана с поворотами в ней, изменениями поведения, то есть с оценками факта.

Чтобы латы, в которые одевались средневековые рыцари, были подвижны, в них были предусмотрены специальные сгибы-зазоры. Я сравниваю их с актерской техникой. Играя роль, артист оснащен латами собственного мастерства, но вдруг через эту амуницию просвечивает розовое брюшко природного таланта. Несмотря на всю актерскую броню, на таких изгибах роли становятся видны места уязвимости, которые легко соломинкой проткнуть, – наружу выглядывает настоящая