Игры Ариев. Книга вторая - Андрей Снегов

— Третий раз спрашиваю, — голос Гдовского превратился в рык разъяренного зверя, — кто убил Онежскую⁈

Давление стало невыносимым. Я жадно хватал воздух ртом, закатив глаза от невыносимой боли. Рядом захрипел Свят и схватился за мое плечо — аура десятирунника была способна не только подавить волю, но и нанести реальный физический вред. Еще немного — и начнутся разрывы сосудов и кровоизлияния во внутренние органы. И вдруг давление исчезло. Резко, внезапно, оставив после себя звенящую пустоту и ощущение, будто меня выбросило из глубины океана на поверхность — кровь резко прилила к голове, а в ушах зазвенело.

Гдовский отступил на шаг, и я впервые увидел его настолько взбешенным. Лицо наставника побагровело от ярости, на лбу вздулась толстая вена, пульсирующая в бешеном ритме, а руки дрожали от едва сдерживаемого желания кого-нибудь придушить. На мгновение мне показалось, что он готов испепелить нас взглядом.

— Встать! — рявкнул он с такой силой, что ближайшие кадеты отшатнулись. — Все встать!

Мы с трудом поднялись с колен — кто-то сам, кого поддержали товарищи. Строй восстановился, хотя многие еще покачивались, не до конца оправившись от воздействия ауры. У некоторых текла кровь из носа.

— Я разочарован, — медленно произнес Гдовский, едва сдерживая ярость. — Разочарован фатально, до глубины души. Не в том, что среди вас есть убийца — вы все убийцы. Игры Ариев превращают людей в зверей, заставляют забыть о человечности, и некоторые не выдерживают этой трансформации, становятся чудовищами.

Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом. Каждый, на ком останавливался этот взгляд, невольно вздрагивал.

— Я разочарован в том, что приходится объяснять вам, недоумкам, элементарные вещи! Объяснять разницу между необходимостью и подлостью! Между различными обстоятельствами и ситуациями!

Наставник подошел к трупу и присел на корточки рядом с девчонкой, разглядывая ее мертвенно бледное лицо.

— Одно дело — добить смертельно раненого товарища, который корчится в агонии, которого не спасти даже лучшим целителям. Прекратить его мучения одним быстрым ударом. Это милосердие, пусть и облаченное в жестокую форму. Это поступок воина, способного принять тяжелое, но необходимое решение.

Он задумчиво провел рукой над раной, не касаясь ее, словно считывая последние мгновения жизни девушки.

— И совсем другое — подкрасться к здоровому человеку под покровом ночи и вонзить клинок в спину. Или в грудь, как в данном случае. Убить не врага, не противника на арене, не умирающего на поле боя, а товарища по команде. Убить ради руны, ради силы, потакая собственной жадности!

Гдовский поднялся и укоризненно оглядел строй.

— Это не воинский поступок. Это не необходимость. Это подлость, трусость и предательство в одном флаконе. И тот, кто это сделал — не воин, а шакал, падальщик, недостойный носить звание ария!

Он вернулся в центр полукруга, и прокашлялся.

— Мне грустно и противно от того, что я вынужден объяснять очевидные вещи. Грустно, что среди вас есть те, кто не видит разницы между убийством из милосердия и убийством из жадности. Или, что еще хуже, видит, но убивает!

Гдовский сделал паузу и снова сжал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев побелели.

— Убийца будет найден и наказан. Это я обещаю. И наказание будет таким, что он запомнит его и предстанет перед лицом Единого раздавленным и опустошенным. А пока жизнь продолжается — нас есть более важные дела, чем возиться с трусливым подонком.

Он оглядел нас холодным взглядом.

— Завтра состоится второй отбор и половина из вас умрет на арене. Тренировка не отменяется — наоборот, сегодня я проведу ее лично.

Нехорошее предчувствие скрутило внутренности в тугой узел — в ярости Гдовский был непредсказуем и крайне опасен.

— На тренировочную поляну бегом марш! — рявкнул он. — Последние десять кадетов будут наказаны!

Мы сорвались с места как испуганное стадо оленей. Лес мелькал перед глазами смазанным зеленым пятном. Ноги сами находили знакомую тропу — за месяц тренировок я выучил каждый корень, каждую выбоину, каждый опасный участок. Дыхание оставалось ровным, а пульс — стабильным. Четыре руны превратили мое тело в идеально отлаженную машину для бега и боя.

Кто убил Онежскую? Зачем так рисковать? Ради руны — очевидный ответ, но почему именно сейчас, перед отбором? Убийца спешит повысить ранг? Полагает, что затеряется в веренице других убийц, действующих в рамках правил? Мысли калейдоскопом крутились в голове, пока ноги несли меня по извилистой лесной тропе.

Лес постепенно редел — близилась поляна. Я выскочил на открытое пространство в первой десятке. Сердце билось размеренно, дыхание не сбилось — сказывалось преимущество четырех рун. Остальные кадеты появлялись на поляне один за другим — кто-то легко, словно только что начал бежать, кто-то — хватая ртом воздух и держась за правый бок.

— Последняя десятка! — рявкнул Гдовский, появившийся на поляне словно из ниоткуда. — Сто отжиманий! Немедленно!

Наказанные со стонами упали на влажную от росы траву и начали отжиматься. Для обычного человека сто отжиманий — серьезное испытание. Для рунника — тяжелая, но выполнимая задача. Вот только после изматывающего забега уставшие мышцы быстро наливались молочной кислотой, превращая каждое движение опоздавших в пытку.

— Остальные — построиться! — скомандовал наставник. — Живо!

Мы выстроились в привычные шеренги, стараясь держать ровную линию. Шестьдесят семь человек — все, кто остался от восьмидесяти. Тринадцать уже погибли — на арене, в лесу, от рук товарищей. И это было только начало кровавого пути.

Гдовский встал перед строем, заложив руки за спину. Утреннее солнце пробилось сквозь тучи и светило ему в спину, превращая массивную фигуру в темный, зловещий силуэт, тень от которого падала на первую шеренгу.

— Завтра вечером состоится второй отбор, — начал он без лишних предисловий. — Каждый из вас взойдет на арену и сразится насмерть. Правила предельно простые — двое входят, один выходит. Никаких исключений, никаких поблажек.

Наставник сделал паузу, и по рядам прокатился шепоток — кто-то тихо молился Единому, кто-то проклинал судьбу, а кто-то просто тяжело дышал, осознавая неизбежность.

— Половина из вас не доживет до послезавтрашнего рассвета, — продолжил Гдовский с жестокой прямотой. — Тридцать три или тридцать четыре трупа лягут на камень арен. И это в лучшем случае — если все бои закончатся быстро, без обоюдной гибели. Павших сожгут на погребальном костре, и от них останется только пепел.

Гдовский