Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

тридцать. Именно она лечила мои раны, и не важно, упала ли я с велосипеда, или потеряла мужа и дочь. Силы маминой любви всегда хватало для того, чтобы починить меня.

Всякий раз, когда мир меня ломал, мама собирала меня по кусочкам.

И я уже не помню ни про ловушку, ни про полицию, ни про то, что должна спасаться. Есть только мама. Моя мама. И страшная, невыносимая мысль, что я могу не успеть ещё раз сказать ей, как сильно люблю её, толкает меня вперёд.

— Мама!

Анюта вздрагивает у меня на руках.

Мама пытается приподнять голову, губы её дрожат. Она, кажется, хочет что-то сказать, но я уже ничего не слышу, потому что справа и слева одновременно возникают люди в форме. Они словно вырастают из пола, выходят прямиком из серых больничных стен.

— Вера Сергеевна? Полиция. Отпустите ребёнка и не сопротивляйтесь.

— Куда вы её везёте?!

— Успокойтесь! Отпустите ребёнка!

— Куда?!

— Ваша мама отправляется на операцию. Прекратите сопротивление!

И я не сопротивляюсь. Только смотрю на маму, которую увозят дальше по коридору, и всё ещё не верю, что так и не успела сказать ей, как сильно люблю.

Анюта плачет, и её громкий визг возвращает мою душу в тело.

Резко дёргаюсь, прижимаю её крепче.

— Не трогайте ребёнка!

— Успокойтесь, Вера Сергеевна!

— Не смейте! Не смейте отнимать её у меня!

Меня хватают за локоть крепко, больно. Анюту, брыкающуюся и извивающуюся, отнимают, почти отрывая от меня.

Я приехала сама. Сама привезла Анюту туда, где нас ждали. Сама влетела в ловушку, потому что не смогла бросить маму.

И если до этой секунды мне казалось, что хуже уже не будет, то я ошибалась.

Потому что мою дочь снова забирают.

И я снова не смогу это остановить.

Глава 52

Андрей

Сквозь затемнённое стекло допросной Вера кажется мне чужой.

Сидит, сжавшись в жёстком пластиковом стуле, будто пытается занять как можно меньше места. Испуганная, с красными глазами, так ярко выделяющимися на бледном как полотно лице. Перед ней стакан воды, к которому она так и не прикоснулась. Справа адвокат, которого я сам же и притащил сюда, чтобы она не наговорила лишнего в панике. Чтобы это всё выглядело не как похищение, а как то, чем, я всё ещё надеюсь, оно и является на самом деле, — чудовищным, идиотским, страшным недоразумением.

Следователь что-то записывает. Вера отвечает тихо, не поднимая головы. Иногда кивает, иногда мотает ею отрицательно, но за весь допрос так и не поднимает взгляда к стеклу.

Будто знает, что я здесь. Будто чувствует это, и не хочет встречаться со мной глазами.

Отталкиваюсь плечом от стены, делаю несколько шагов по комнате и тут же возвращаюсь обратно. Внутри всё давно уже натянуто до предела. Нервы звенят. Я не привык ждать, особенно когда речь идёт о чём-то действительно важном. Не привык стоять за дверью и позволять чужим людям копаться в ситуации, в которой должен разбираться сам. Но сейчас мне только это и остаётся.

Ждать. И смотреть, как Вера медленно ломается на моих глазах.

Челюсть сводит от напряжения. Сую руки в карманы брюк. Минуты растягивается до невозможности. Кажется, прошла уже вечность, хотя на деле, если верить часам над головами дежурных, не миновало и часа.

Снова смотрю в стекло.

Вера всё так же сидит, виновато опустив плечи.

И это бесит меня даже сильнее, чем её побег. Бесит, что она заперлась в этой своей боли и в страхе, не оставив мне ни единого шанса добраться до неё раньше, чем всё полетело к чёрту. Бесит, что она предпочла поверить Элле.

Элле, мать её.

И всё же сквозь раздражение, злость и усталость упрямо пробивается другое чувство, ещё более неуместное сейчас: жалость. Не унизительная и снисходительная, а та, что сдавливает рёбра, когда смотришь на человека и понимаешь, что ему действительно плохо.

Следователь задаёт вопросы. Вера отвечает односложно, потом замирает, проводит языком по сухим губам и всё-таки тянется к воде, но в последний момент отдёргивает руку, будто даже на это у неё нет сил.

Чёрт.

Почему ты не рассказала всё мне? Почему не поговорила со мной, прежде чем делать что-то совершенно идиотское и необдуманное? Разве я не заслужил твоего доверия, Вера?

Дверь допросной наконец открывается. Следователь выходит, устало растирает шею ладонью.

— Андрей Юрьевич, мы закончили.

— Я могу с ней поговорить?

Он смотрит на меня внимательно, без прежней формальной вежливости во взгляде.

— Если у вас нет претензий к вашей няне, — отчеканивает медленно, — вы можете её хоть сейчас забрать. Ребёнок найден, объяснения получены. Интересные у вас недопонимания, конечно.

— О чём вы? — Включаю дурака.

— Андрей Юрьевич… Признаюсь честно, мне вся эта история не нравится.

— Мне тоже.

По его лицу видно: он не верит, что всё так просто. Не верит, что Вера не похищала Аню осознанно. Не верит, что тут нет второго дна. Но пока у него нет ничего, кроме сомнений, а на одних сомнениях дело не построишь.

— Так я могу к ней зайти?

— Валяйте, — кивает в сторону допросной.

Вхожу. Вера не поднимает головы от столешницы и собственных крепко сцепленных на ней пальцев.

— Вы свободны, — взглядом указываю адвокату на дверь.

Веру словно разрядом тока пробивает от моего голоса. Она вздрагивает, медленно поднимает глаза на меня. Ведёт взглядом по рубашке, застревает где-то между узлом галстука и подбородком. Буксует. Опасается смотреть мне в глаза.

Мы молчим.

Смотрю на неё и не узнаю ту женщину, которую оставил несколько дней назад в доме. Где-то между мои «береги себя» и этой убогой комнаткой допросов успела пролечь целая пропасть.

— Посмотри на меня, Вера.

— Не хочу. — Голос хриплы и севший.

— Вера...

— Не надо, — резко обрывает. — Не делай вид, что ты не понимаешь, что происходит.

Во мне поднимается усталое, тяжёлое раздражение.

— Я, как ни странно, действительно не понимаю, что происходит. Поэтому, будь добра, объясни.

Она всё-таки поднимает на меня глаза. И в них столько боли, страха и какой-то необузданной ненависти, что я на секунду даже теряюсь.

Это всё мне, да? За какие заслуги?

— Элла мне всё рассказала. Всё. Я знаю.

— Что именно ты знаешь?

— Что ты убил моего мужа, — шепчет. — Это всё сделал ты.