Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

— Не надо! — Вера дёргается вперёд. — Не смей сейчас делать из меня сумасшедшую! Я знаю, что Элла моя сестра. Знаю, что ты всё это время...

— Господи, — провожу ладонью по лицу. — Вера, кто вдолбил в твою голову всю эту чушь? Я знать не знал твоего мужа. А ваша с Эллой кровная связь, уж прости, выглядит и вовсе бредом.

Она вскакивает резко, стул жалобно скрипит ножками по полу.

— Тогда назови мне хоть одну причину, по которой ты терпел Эллу рядом! Хоть одну! Почему она до сих пор живёт в твоём доме? Почему ты позволял ей всё это? Почему?!

Тоже поднимаюсь.

— Ладно. Хорошо. Я скажу, — набираю в грудь побольше воздуха. Такие признания даются мне нелегко. Кажется, я ещё ни разу не произносил этого вслух. — Всё дело в том, что Анюта не моя родная дочь. Ясно? Не моя. И пока я не добился полного лишения Эллы родительских прав, я был вынужден с ней считаться. Элла держала меня на коротком поводке. Стоило мне сделать неверный шаг, и она начала бы войну за ребёнка. А я не мог рисковать Аней.

Ожидаю увидеть на лице Веры шок, но… Нет, там нет ничего. Ни шока, ни удивления.

— Ты, кажется, не слишком поражена моими откровениями?

— Не поражена, — шепчет и обнимает себя обеими руками за плечи, будто мёрзнет.

Снимаю пиджак, накидываю на её плечи. Вера поджимает губы. Медленно опускается на свой стул.

— И откуда же тебе известен этот факт нашей семейной биографии? Тоже Элла растрепала?

— Всё дело в том, что Анюта… Анюта моя родная дочь.

Окончательно перестаю понимать, где заканчивается кошмар и начинается абсурд.

Сажусь напротив неё, чуть подаюсь вперёд. Сцепляю пальцы в замок.

— Вера, я сейчас буду с тобой предельно честен. Я совершенно ничего не понимаю. Ни-че-го. Абсолютно. И буду крайне признателен, если ты перестанешь смотреть на меня как на маньяка и расскажешь всё подробно. От начала. И до самого конца.

Она долго молчит.

Дышит сбивчиво, губы дрожат. Но потом всё-таки начинает говорить.

Сначала ей даётся это тяжело. Она сбивается, выталкивает слова словно через силу. Рассказывает про мать, про генетический тест и однояйцевую близняшку. Про Бориса Кофмана, что является и её отцом тоже. Про роддом. Про то, как Элла пришла к ней и рассказала, будто я причастен и к смерти Макара, и к исчезновению её ребёнка. Про то, как она увидела в Ане свою дочь.

Я слушаю молча, боюсь перебить. Лихорадочно раскладываю в голове каждый кирпичик этой истории, стараясь выстроить дом. Дом получается уродливым, кривым.

Сначала кажется, будто всё наконец встаёт на свои места. Вот фундамент, вот стены, вот несущие балки. Вот причина, по которой Элла так вцепилась в Аню. Вот объяснение тому, почему Вера сорвалась и решилась на побег.

Но чем выше я поднимаюсь по этажам этих мыслей, тем явственнее вижу: дом этот собран не из правды, а из подмен. Из чужих страхов и недосказанностей, из очень умело подсунутых лживых деталей, каждая из которых по отдельности почти не вызывает сомнений, но вместе они складываются в нечто чудовищное.

И в центре этого дома — Элла.

Она как паук в сердцевине паутины.

Это она годами натягивала нити. Это она знала, где и как нужно дёрнуть, где подсыпать яд, где шепнуть нужные слова, где притвориться жертвой, а где безумной.

Меня пробирает холодом.

С каким наслаждением Элла, должно быть, смотрела, как этот дом из лжи и боли растёт этаж за этажом, пока мы все внутри него продолжаем делать вид, что живём в реальности.

Элла выстроила для Веры такую версию мира, в которой не поверить было почти невозможно. И я, как бы не пытался, не могу злиться на эту женщину. Потому что она боролась за то, что однажды уже отняли у неё.

Вера поднимает на меня усталый, выжженый взгляд и замолкает, а в комнате повисает плотная и гудящая тишина.

— Прости меня, Андрей. Я не знала, во что верить. Я и не думала в тот момент почти. — Она судорожно втягивает воздух. — Как только выяснила, что Аня моя дочь...

— Тебе нужно было просто поговорить со мной.

— Тебе никогда не понять, что чувствует женщина, рыдая над малюсенькой могилкой собственного ребёнка. Я умерла тогда. Понимаешь? Умерла. А воскресла в тот момент, когда увидела Аню. Не знаю как, но я почувствовала её. Связь. Всем сердцем почувствовала. И я не могла снова потерять её. Поэтому я не пошла к тебе. Боялась, что Элла всё же не солгала.

Её голос срывается.

Она зажимает рот ладонью, но уже поздно — крупные слёзы катятся по щекам.

И злость во мне окончательно меняет направление.

— Это какое-то безумие. Это чёртово безумие.

Вера только кивает.

Подхожу к ней, присаживаюсь к её коленям. Сгребаю ледяные ладони в свои тёплые. Согреваю пальцы своим дыханием.

— Слушай меня внимательно, Вера. Я подключу своих людей. Всех, кого нужно. И будь уверена: все, кто к этому причастен, понесут наказание. Все до одного.

— Но… Как же тюрьма? Заявление? Я похитила Аню и…

— Нет никакого заявления больше. Произошло недопонимание.

— Недопонимание?

— Не придирайся к формулировке. Главное сейчас не это. Вернёмся домой, ещё раз без спешки всё обсудим, восстановим хронологию. Я найму лучших адвокатов. Элле теперь точно не отвертеться.

Вера опускает взгляд на наши сцепленные пальцы. Шмыгает носом.

— Я не понимаю, если Элла на самом деле и есть то самое зло, то почему она оплатила операцию для мамы?

Подношу её ладонь к губам. Коротко целую костяшки пальцев.

— Это я оплатил.

— Что?..

— Операцию твоей мамы оплатил я. Поверь мне, Элле совершенно нет дела до других людей. И да, почему не рассказала, что с мамой всё так серьёзно? Почему не попросила помощи? Хотя должна была.

— Я не хотела обременять тебя своими проблемами.

— Поздно, — констатирую сухо, но голос всё равно предательски смягчается. — Уже обременила. И должна мне по гроб жизни хотя бы за то, что едва не свела меня с ума. Вера, ты бы знала, как я переживал. И за тебя, и за Анюту. Уверен, на моих висках прибавилось седины. Я не хочу тебя потерять. Тем более из-за Эллы.

На её губах впервые за всё