Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

Элла стоит у стеклянных перил галереи. Светлое пальто, тёмные волосы, напряжённая линия плеч. Анюта рядом с ней рассеянно шаркает по полу носком ботинка, оттирая какую-то видимую лишь ей чёрточку.

Через толпу приближаемся ближе.

Аня, заметив нас, дёргается, и даже с расстояния я вижу, как на её лице проступает тот самый ужас, который предшествует приступу.

Элла тоже нас замечает. Её лицо сначала белеет ещё сильнее, потом на губах появляется странная, дрожащая улыбка. Не радостная, но явно победная.

Она быстро подхватывает Анюту на руки и пятится ближе к периллам, почти прижимаясь к ним спиной.

— Не подходи! — Голос её срывается, звенит под высоким потолком аэропорта. — Не подходи, Андрей, слышишь? Дай нам уйти!

— Элла, отойди от края.

— Нет! — Она стискивает Анюту крепче. Та тихо хнычет, уткнувшись ей в плечо. — Нет, нет, нет. Ты всё испортил. Ты опять всё испортил. Мы должны просто улететь. И всё будет хорошо. Всё будет правильно. Я всё исправлю, Андрей. Я всё исправлю, если ты только...

Она смотрит на меня с такой жадной надеждой, что меня передёргивает.

— Элла, она ведь тебе не нужна. Отпусти ребёнка.

Её лицо искажается.

— Не нужна. Мне всегда нужен был только ты! Только ты один! Аня, Вера, все они... — мотает головой, будто путается в собственных словах. — Ты не понимаешь. Не понимаешь, как я тебя люблю.

— Это не любовь.

— А что тогда?! — Взвизгивает. — Что это, по-твоему? Что?! Я дышать без тебя не могу! Мне физически больно, если ты смотришь не на меня! Меня выворачивает от одной мысли, что ты можешь быть с кем-то, спать с кем-то, улыбаться кому-то так, как никогда не улыбался мне!

Её губы дрожат. Подбородок тоже. Но голос, наоборот, становится ниже, гуще.

— Элла, давай обсудим всё, как взрослые люди. Не нужно впутывать в эту историю Анюту.

— Да наплевать! — Она вжимается в перилла плотней.

Вера тихо и болезненно стонет за моей спиной. Одно неловкое движение, и всё может окончиться катастрофой, которую мне уже не исправить.

— Остановись, Элла, прошу тебя. Я сделаю всё, что ты хочешь, только не впутывай в это Аню.

— Нет! Почему я должна останавливаться? Ты всю жизнь останавливал меня! «Тише, Элла». «Не сейчас, Элла». «Возьми себя в руки, Элла». «Ты не в себе, Элла». — Копирует она мой тон. — А сам? Сам-то ты когда-нибудь был в себе рядом со мной? Хоть раз? Хоть один чёртов раз ты посмотрел на меня как на женщину?

Она дышит часто, рвано. Глаза блестят лихорадочно.

— Ты женился на мне не потому, что хотел. Я знаю. Знала всегда. Но я была рядом. Я была твоей женой. Твоей. Я носила твою фамилию. Жила в твоём доме. Ложилась в твою постель. Я думала, этого будет достаточно. Думала, если достаточно долго быть возле тебя, ты однажды привыкнешь, размякнешь и сдашься. Полюбишь меня хотя бы из жалости, из усталости, из привычки — как угодно. Мне было плевать. Мне бы хватило даже крошек твоей любви!

Последние слова она почти выплёвывает. И в этом признании столько унижения, злости и безумной гордости одновременно, что по моей спине прокатывается ледяная волна ужаса.

— Тебе всегда было мало просто моего присутствия, — говорю тихо. — Ты хотела владеть.

— Конечно! — Элла срывается на крик. — Конечно, я хотела владеть! А как иначе? Ты принадлежал мне! Должен был принадлежать! Отец всё устроил. Ты должен был стать моим. Но ты сразу же куда-то делся. Остался телом, фамилией, подписью в документах, но внутри тебя никогда не было. Никогда! Ты всё время был где-то в другом месте, Андрей. Всегда не со мной.

Её лицо кривится, будто от судороги.

— Ты знаешь, каково это? — шепчет она вдруг. — Когда человек, которого ты любишь, смотрит сквозь тебя? Это хуже побоев. Хуже измен. Хуже смерти. Потому что ты оставлял мне надежду. Каждый день. Каждый чёртов день ты оставлял мне надежду одним своим существованием.

Молчу, потому что любое слово сейчас может стать спичкой, брошенной в лужу бензина. Элла вспыхнет, и в этом адском пламени сгорит всё вокруг.

— Ты думаешь, я хотела быть матерью? — Она переводит на Анюту взгляд, полный презрения. — Думаешь, мне нужен был ребёнок? Мне нужен был ты. Только ты. А ребёнок — лишь способ удержать тебя рядом. Я цеплялась за тебя, потому что, если отпустить, у меня внутри ничего не останется. Совсем ничего. Там пусто, Андрей. Понимаешь? Пусто. И только ты один способен заполнить эту дыру.

— Давай обсудим это. Я готов выслушать тебя, но прошу, давай не будем превращать это в спектакль.

— А потом появилась Вера… — Элла не слушает меня. — Почему ей можно было вот так просто войти и забрать то, чего я добивалась годами? Почему ей досталось твоё тепло? Почему её ты захотел спасать? Почему не меня?!

Она почти кричит уже не мне, а в собственную дыру внутри. Туда, где вместо любви давно живёт одна только чёрная, голодная, бессонная болезнь.

Аня в её руках судорожно всхлипывает.

Время кончается.

Я вижу, как лицо дочери бледнеет ещё сильнее, как дрожат её губы, как расширяются глаза. Ещё немного и начнётся приступ.

А Элла смотрит на меня, как на бога. И я с предельной ясностью понимаю, что передо мной не женщина, которая любит. Передо мной человек, который превратил свою пустоту в культ и много лет скармливал ему всех вокруг.

Она безумна сейчас. Неадекватна.

И единственный способ спасти ситуацию — дать ей то, чего она требует. Потому что если Вера сейчас рванёт к Анюте, Элла отпрянет и шагнёт назад.

А я не успею.

Аня судорожно втягивает воздух. Лицо бледнеет на глазах. Вера закрывает рот ладонью, чтобы не закричать.

Элла тоже понимает, что происходит. Но вместо того, чтобы отпустить девочку, она только сильнее прижимает её к себе.

— Нет, — бормочет быстро, лихорадочно, и встряхивает Аню как тряпичную куклу. — Нет, не начинай. Только не сейчас. Анечка, не смей. Не смей, я сказала...

Силой я дочь не отниму. Есть только один способ достучаться до Эллы.

Мне от этой лишь этой мысли хочется блевать.

Делаю шаг вперёд. Медленный и очень осторожный, будто под ногами не пол, а тонкий лёд. Вытягиваю руки вперёд открытыми ладонями