Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

Он вдруг сделался тем, чем и должен был быть с самого начала, — домом. Большим, старым, уставшим, скрывавшем в себе слишком много чужих тайн, но всё-таки домом. Местом, где можно запереть дверь и хотя бы ненадолго поверить, что зло осталось снаружи.

Анюта засыпает быстро. Просто отключается от усталости, едва голова её касается подушки. Она очень многое пережила сегодня. Мы с Андреем долго сидим по обе стороны её кровати и молчим, пока дыхание её не выравнивается и не становится глубоким, спокойным.

Завтра нам предстоит серьёзный разговор, нужно будет объяснить всё произошедшее. Врать наполовину и говорить правду наполовину. Рассказывать ребёнку о матери то, что ребёнок способен выдержать, и скрывать то, чего не выдержит ни один взрослый.

Но это будет завтра.

Сегодня она здесь, в безопасности. И этого уже достаточно.

Выходим из детской. Я чувствую себя не человеком, а пустой оболочкой, в которой по недоразумению ещё держится душа. Меня ведёт, и, если бы не Андрей, поддерживающий меня за локоть, я бы распласталась прямо здесь, на полу в коридоре. Но он не отпускает. Делает это как-то очень по-своему, без лишних слов и сантиментов. Просто кладёт ладонь мне между лопаток и ведёт вниз, в гостиную, мягко освещённую огнём камина.

Дальше начинается допрос, иначе не назовёшь.

Только это не полицейский допрос, не попытка поймать на лжи и не желание добить меня вопросами в тот момент, когда я и без того еле держусь.

Это способ Андрея не сойти с ума.

Разложить хаос по папкам, пронумеровать, расставить по хронологии, связать между собой то, что у нормального человека просто не уместилось бы в голове.

Он усаживает меня на диван, садится рядом, открывает планшет и с той сосредоточенной, почти суровой основательностью, которая в другое время меня бы, наверное, раздражала, собирает картину по кускам.

Когда именно я узнала о близняшке. Что сказала мама. Дословно, если возможно. Что сказали мне в лаборатории. Что именно Элла говорила в моей комнате. В каком порядке. Какие слова повторяла особенно часто. Когда я решилась бежать. Что взяла с собой. Как ехали. Где бросила машину. Какими маршрутами она велела петлять по городу. Когда именно я позвонила маме. Что говорила Тамара.

Особенно въедливо спрашивает про Эллу.

Не перебивает, когда я сбиваюсь, но и не позволяет уходить в туман. Мягко, настойчиво возвращает к сути. Уточняет, перепроверяет, просит вспомнить интонации, лица, паузы, даже жесты. Отдельные фразы записывает почти дословно. Иногда замирает, смотрит в экран планшета, и я буквально вижу, как в его голове щёлкают пазлы, как одна деталь входит в сцепку с другой, рождая новую, ещё более страшную общую картину.

Временами нас обоих пробирает озноб, не только от воспоминаний, но и от масштаба. От того, насколько долго, хладнокровно и продуманно Элла всё это плела. Как последовательно готовила почву, как аккуратно натягивала нити, чтобы в нужный момент дёрнуть за нужную.

Я и раньше понимала, что она опасна. Но только теперь, сидя напротив Андрея и вываливая на него всё случившееся, по-настоящему вижу размах её безумия.

Андрей, кажется, видит то же самое, потому что глаза его то и дело расширяются от ужаса или шока, а пальцы крепче сжимаются на несчастном планшете.

В какой-то момент он поднимается, выходит и возвращается с мятным чаем и пледом. Укутывает меня, будто я ребёнок, не способный позаботиться о себе.

Держу чашку обеими руками и долго не решаюсь сделать глоток. Даже удивительно, что мне больше не нужно никуда бежать. Я заслужила страшное право на передышку.

Андрей тоже, кажется, вымотан до предела, хотя по нему это не так заметно, как по мне.

Он откладывает планшет, смотрит на меня долго и очень внимательно.

Не так, как смотрел раньше, когда между нами всё ещё стояли недоверие, напряжение, взаимные страхи и недосказанность. Сейчас в его взгляде нет ничего от мужчины, оценивающего женщину. Только усталый, тяжёлый, почти беспощадный вопрос: почему ты несла всё это в себе одна?

Я знаю ответ.

Потому что боялась и не умела иначе. Я привыкла выживать в одиночку и не верить, что кто-то захочет взять часть моих проблем на себя. Но вслух ничего этого не говорю, только сильнее кутаюсь в плед и опускаю взгляд в чай, над которым поднимается тонкая полоска пара.

— Андрей, можно теперь я задам тебе вопрос?

Он склоняет голову к плечу. Рассматривает меня своими тёмными, гипнотизирующими глазами, а которых я привычно растворяюсь.

— Можно.

— Элла сказала, ты был помешан на идее завести ребёнка. Это так?

— Да, я… Не то, чтобы помешан, но детей я всегда хотел. И наивно полагал, что Эллу появление ребёнка изменит в лучшую сторону.

— Но если ей было не дано забеременеть… Может быть, если бы ты не пичкал её гормонами, она бы не сошла с ума так радикально?

Закусив губу, Андрей отворачивается к окну. Что-то варит в своей голове и медлит с ответом, а я напряжённо жду.

— Идём-ка, — он резко поднимается с дивана. Глаза полыхают, а свет от огня в камине освещает его лицо, делая скулы резче. — Давай.

Не дожидаясь моего ответа, он берёт меня за локоть. Тянет за собой из гостиной, а затем и из дома. На короткое мгновение мне даже становится страшно от его резких, рваных движений.

Всем телом ощущаю нервозность, идущую от него.

— Андрей, куда мы? — Всё тело пробивает крупная дрожь, а ватные ноги не желают шевелиться.

— Боишься? Меня боишься? — Как-то зло и невесело усмехается. — Я тебя не обижу, Вера. Неужели ты этого ещё не поняла?

Но моя вера в это тает, когда мы поворачиваем и выходим на тропинку, ведущую к зимнему саду. Внутренности вращаются как в стиральной машине. Я пятками вкапываюсь в землю, пытаясь избавиться от стальной хватки на локте, но ничего не выходит.

— Андрей, я не хочу туда, — тяну жалобно. — Давай вернёмся в дом!

— Сейчас подходящий момент. Раз уж мы оба сегодня обнажаем душу до костей, я не имею права утаивать от тебя это. Я должен тебе рассказать. А ты должна смотреть.

Он резко распахивает стеклянную дверь, впихивает упирающуюся меня вперёд и запирается. Очередная волна дрожи прокатывается по телу. Андрей, заметив это, скидывает пиджак со своих плеч и накидывает на мои. Нетвёрдой походкой шагает вперёд, уверенный видимо в том, что я следую за ним.

И я