Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

— Вот здесь, — он вдруг останавливается.

Обнимаю себя обеими руками и оглядываюсь по сторонам. Совершенно ничего примечательного не вижу, кроме стерильной белизны розовых бутонов, освещённых холодным светом ламп.

— Что?

— Здесь всё случилось. Когда мы с Эллой поженились, она была… нормальной. По крайней мере, мне так казалось. У неё случались вспышки ярости, но они были кратковременными. Она связывала это с циклом, гормонами и… — Андрей неоднозначно взмахивает рукой в воздухе. — В общем, через два года она забеременела. Вспышки участились, стали длиться дольше, успокоить её становилось всё сложней. В один из вечеров ей вдруг показалось, что у меня роман. Роман на стороне. Сначала она перебила всю посуду в доме, а когда этого не хватило, бросилась сюда. Всё здесь превратилось в стеклянную крошку, потому что Элла швыряла в окна цветочные горшки. Когда я пришёл, Элла стояла с куском стекла в руке.

Челюсти Андрея плотно смыкаются. Глаза становятся влажными.

Он молчит.

А я беззвучно рыдаю, без посторонней помощи промотав эту историю до конца в своей голове.

— Андрей, — тянусь к нему, но он как раненый зверь отступает.

— Вот здесь, — снова повторяет и кивком указывает на ближайший к нему куст роз. — Она стояла прямо здесь. И прямо здесь принесла в жертву своему безумию нашего ребёнка.

— Мне так жаль, Андрей. Мне так жаль… — шепчу, с трудом выталкивая слова.

— Кровь брызнула на куст белых роз. Они все стали красными. Кровь было так много, Вера. Она убегала в землю, окропляла цветы. — Он закрывает глаза. — Я никогда не смогу этого забыть. Ты спрашивала, что особенного я нахожу в этих цветах, помнишь?

— Я не знала… Я… Я никогда бы не спросила подобного, если…

— Я выращиваю их в память о ребёнке, которого потерял, не уберёг. Хочу я этого или нет, он навсегда останется здесь, Вера. В этих грёбаных стеклянных стенах зимнего сада. Я выполол все цветы и посадил на их месте белые розы. И пока они остаются белыми, всё хорошо. Это даёт мне ощущение, что я хоть что-то могу контролировать, понимаешь?

Я не понимаю многого из этой истории, однако в одном я уверена точно: Андрей Градский — такой же живой человек, со своими уязвимостями, как и все мы. Да, он старательно прячет слабости, делая вид, что их нет. А может, и сам в это верит, однако…

Я чувствую, как ему больно. И шрамы его ноют и кровоточат не меньше моих.

— Хороший мой, — протягиваю к нему руки, и на этот раз он не отступает. Позволяет мне обвить себя руками и крепко прижаться к его груди, в которой отчаянно долбит сердце. Опускает низко голову, утыкаясь лбом в моё плечо.

Чувствую, как сбивается его дыхание. Как плечи сначала напрягаются ещё сильнее, будто он сейчас оттолкнёт меня, соберётся, опять натянет свою броню. Но вместо этого его пробирает короткая, почти незаметная дрожь.

Мужчина, который годами убеждал себя, что уже всё пережил, похоронил и выдержал, наконец позволяет себе сломаться.

— Я должен был понять. Должен был.

— Ты не мог знать всего. Не вини себя, — глажу его по волосам, как гладила бы ребёнка

— Если бы я не закрывал глаза на её вспышки…

— У Эллы много масок. Ты сам говорил, она умеет быть такой, какой нужно. Умеет притворяться жертвой, больной, влюблённой, кем угодно. Ты не всемогущий, Андрей. Ты просто человек.

— Человек, который не уберёг.

— Сегодня уберёг. И меня. И Анюту. Разве этого недостаточно?

Он молчит. И в этом молчании столько упрямой, въевшейся в кости вины, что у меня сжимается сердце.

— Послушай меня, — шепчу, оглаживая большими пальцами его скулы. — Мы оба слишком долго жили так, будто обязаны были всё предусмотреть, всё вынести и всех спасти. Но мы не боги. Не всемогущие. Не железные. Мы просто люди, которым очень больно. И которые всё равно, несмотря ни на что, остались стоять и не разучились любить.

Андрей вдруг накрывает меня своими руками так крепко, что кажется, рёбра вот-вот затрещат. Он обнимает меня не как мужчина, заявляющий права, а как человек, который тоже наконец нашёл, к кому можно прислониться, чтобы не упасть.

Мы стоим среди белых роз, под холодным светом ламп, обнявшись тесно-тесно.

И зимний сад больше не кажется мне жутким местом, ловушкой или стеклянным саркофагом. Да, здесь случилось страшное — здесь оборвалась маленькая жизнь, но это не просто место боли, это и место памяти. Белые розы здесь цветут не назло смерти, а вопреки ей, как тихое, упрямое напоминание о ребёнке, которого нет рядом, но который навсегда остался в сердце отца. И, может быть, именно поэтому в этом саду больше нет для меня страха.

Только печаль.

Светлая, живая, человеческая печаль.

Глава 56

Вера

Утро. Тихое и светлое.

Мы с Андреем почти не спали, а потому сидим теперь слегка безумные. До раннего утра мы разговаривали, делились откровениями и историями из детства. Не только грустными. Удивительно, но даже Андрей, чья жизнь состояла из впитанного с молоком матери желания любым способом получить любовь и нежность, сумел отыскать немало весёлых историй.

В дверном проёме появляется Анюта.

Лохматая, помятая после сна, в пижаме, с отпечатком подушки на щеке. Она широко зевает и растирает глаза кулачками, а меня смывает очередной волной какого-то невероятного, почти нереального счастья.

Я всё ещё не верю, что всё это правда. И моя дочь, спустя пять долгих лет, рядом.

— А где мама?

Мы с Андреем переглядываемся. Он первым подаётся вперёд.

— Анечка, иди к нам. Нам нужно поговорить.

Но Аня не идёт к нему и даже не садится рядом на диван. Она сразу тянется ко мне, карабкается на колени, сворачивается клубочком, доверчиво прижимается, уткнувшись носом мне в шею. И я обнимаю её так осторожно, будто у меня в руках не ребёнок, а самое хрупкое чудо на свете.

— Анюта, — начинаю тихо, приглаживая её волосы. — У мамы сейчас очень сложный период. Ей нужна будет помощь врачей, и какое-то время она не сможет приезжать.

Аня молчит. Только сильнее прижимается ко мне щекой.

Я жду вопросом, слёз, испуга, новой растерянности, но ничего этого нет.

— Это хорошо, — пожимает она плечиками и чуть отстраняется от меня. Смотрит своими