Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

До больницы едем в какой-то странной, почти праздничной атмосфере. После всего пережитого любое утро, в котором никто не умирает, никого не похищают и не нужно никуда бежать, уже кажется подарком.

Анюта сидит сзади в детском кресле, болтает ногами и рассуждает про бабушек.

— У Красной Шапочки была бабушка, — сообщает с видом человека, открывшего важную научную истину. — И у Колобка. Но у него странная бабушка была… А у Золушки? Наверное, тоже была, только она далеко жила.

Она не задаёт вопросов, которые могли бы выбить и без того зыбкую почву у меня из-под ног. Не спрашивает, откуда вдруг взялась эта самая таинственная бабушка и где она была всё это время. Чувствует, видимо, что сегодня день не для расспросов. Или, может, дети вообще мудрее нас и не всегда требуют объяснений для того, что проще просто прожить.

Время от времени оборачиваюсь к ней.

Смотрю, как она задумчиво водит пальцем по стеклу, как морщит нос, вспоминая очередную сказочную бабушку, и сердце у меня становится то тяжёлым, то лёгким, почти невесомым. Всё во мне слишком обострено рядом с ней.

Андрей молчит, только иногда кладёт ладонь мне на колено, коротко сжимает, и этого хватает, чтобы снять резко накатывающее напряжение.

Я не знаю пока, как мы будем жить дальше, но знаю наверняка, что мне больше не нужно справляться со всем в одиночестве.

Перед маминой палатой все втроём замираем. Я переминаюсь с ноги на ногу — боюсь войти туда и увидеть то, к чему не готова. Но Андрей снова и снова возвращает меня в реальность одним лишь прикосновением.

— Иди, Вера, — чуть подталкивает вперёд. — Тебя уже заждались.

И в тёмных глазах его разворачивается тепло, которым он щедро со мной делится.

Несмело вхожу. В нос бьёт крепкий больничный запах лекарств. Мама выглядит бледной, почти белой, сливающейся с постельным бельём. Голова перевязана. К руке тянется прозрачная трубка капельницы. Аппарат рядом мерно попискивает.

Живая.

Господи, живая! И это самое главное.

Влетаю к ней, не чувствуя ног, и осторожно, изо всех сил стараясь не причинить боли, обнимаю.

— Мамочка...

Она слабо гладит меня по спине.

— Вера... Верусь...

Утыкаюсь носом ей в плечо и на секунду снова делаюсь маленькой. Просто дочерью. Ребёнком, который очень испугался.

— Как ты? Как себя чувствуешь?

— Как огурчик! Подлатали меня. Сказали, опухоль удалось полностью удалить. Они хотят ещё немного понаблюдать за мной, а потом… — чувствую, как мама задерживает воздух в лёгких. — Вера, я видела её. Она приходила. Любочка приходила…

— Мам, нет, — отстраняюсь и качаю головой.

— Вера, что же я наделала?

— Не думай о ней. Не надо. Это сейчас не важно. Тебе нужно восстанавливаться, это самое главное. Никакого стресса, никаких разговоров, от которых скачет давление, поняла?

Мама поджимает губы, но спорить не пытается. Только глаза её увлажняются, но она стойка держит непрошенные слёзы в себе.

— А у меня для тебя сюрприз. Я к тебе кое-кого привела.

Дверь открывается шире. На пороге палаты застывает Андрей. Анюта сначала прячется, потом выглядывает из-за его ноги. Смотрит на маму с осторожным любопытством. На перебинтованную голову, на капельницу, на аппарат. Потом переводит взгляд на меня, как будто спрашивает: точно можно?

Киваю.

Анюта подходит ближе.

— Здравствуйте. Меня зовут Аня.

— Здравствуй, солнышко... — дрожат мамины губы, а брови от умиления сходятся над переносицей. — Вера очень много мне о тебе рассказывала. Я даже не представляла, что ты такая красавица.

Она протягивает свободную руку, и Аня, поколебавшись секунду, вкладывает в неё свои пальчики. Мама сжимает их так бережно, будто в ладонь ей положили нечто драгоценное.

— Это твоя внучка, мам.

Но мама почему-то косится на Андрея, решив вероятно, что мое внезапное решение породниться с его дочерью связано с тем, что мы перешли черту. А мы действительно перешли. Все мыслимые и немыслимые черты. Между нами после пережитого никаких границ.

— Веруся, — шепчет мама с лёгкой укоризной.

— Всё гораздо сложнее, чем ты думаешь.

— Тогда я хочу всё знать.

— Обязательно. Всё-всё. Но не сейчас и не здесь. Дай я ещё раз обниму тебя, родная моя, — наклоняюсь, целую её в висок.

Анюта тем временем осваивается. Видимо, мысль о том, что перед ней живая бабушка, перевешивает все больничные ужасы. Она забирается к маме прямо на край кровати, устраивается поудобней.

— Анюта, не надо, — тут же дёргается Андрей. — Раздавишь!

— Нет-нет, пускай, — мама кончиками пальцев поддевает прядку Аниных волос. — Ты мне очень напоминаешь одну чудесную девочку.

— Какую? — Тут же настораживается Анюта.

— У неё были такие же огромные глаза. И волосы точно так же завивались у висков, когда она не давалась себя как следует расчесать. И носик был такой же любопытный. И губы всё время шевелились, когда она что-нибудь интересное придумывала.

— Это я, что ли?

Мама тихо смеётся.

— Нет, не ты. Другая девочка. Но очень на тебя похожая.

— А куда она делась?

Мама переводит взгляд на меня, возвращает на Анюту.

— Она выросла, — отвечает мягко. — И стала сильной, храброй женщиной.

Анюта задумывается.

— И красивой?

— Очень красивой.

— И умной?

— И умной тоже.

— А вредной?

— Иногда бывает и вредной.

— Тогда это точно Вера, — заключает Анюта с неожиданной уверенностью.

— Возможно, — шепчет мама, не отрывая от новоиспечённой внучки поплывшего взгляда.

Анюта окончательно успокаивается. Больничная палата, видимо, больше не кажется ей чем-то страшным. Теперь это просто место, где лежит бабушка, которая знает истории про маленьких девочек, умеет смеяться и говорит правильные вещи.

Она придвигается к маме ещё ближе.

— А ты умеешь играть в ладушки?

— Кажется, умела когда-то.

— Ничего, даже если не умеешь, я тебя научу сейчас, — хлопает с задором в ладоши. — Вот так одну руку сюда, а ты свою руку сюда. Потом меняем. Не сложно, видишь?

Она хлопает, сбиваясь, путая ритм, сама себя поправляя и тут же смеясь над собственными ошибками. Мама повторяет за ней медленно, бережно, будто боится не справиться с этим хрупким, упавшим на неё как снег на голову, счастьем.

— А тебе очень больно? — Косится Анюта на капельницу, не прерывая игры.

— Уже не очень.

— А трубочка в руке зачем? Ты через неё компот пьёшь?

Нервно