Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

венками из ярких луговых цветов. Словно живая стоит березка, не может понять, зачем ее нарядили. Да и девчат о том спроси — они тоже не смогут ответить. Так это принято — наряжать березку. Удачи у березки просят, достатка в хозяйстве, счастья и радости. Каждому на свете хочется счастья и радости.

Придет ли к тебе оно, счастье, Акуль?

А на лугу льются, переливаются молодые голоса. Девушки плывут по кругу. Плывут, словно земли не касаясь, горделиво вскинув голову. Притопнут, прихлопнут в ладоши, обернутся, откинувшись, сверкнут призывным взглядом — и снова в пляс, в круг, в хоровод.

Ребятишки малые, словно рыбешка-плотва, тут же снуют. У ребятни своя забава. С ними и твой Мирош, Акуль. Да только какое ему веселье, твоему Мирошу? — всяк норовит обозвать его «мирским». Это уж издавна так повелось: если растет у матери сын без отца, то имя ему одно — Мирош, мирской сын… Больно об этом вспоминать, да никуда не денешься: обманул тебя, Акуль, в ту весну Егор Чебрень, все его красивые, ласковые слова неправдой обернулись. И вот только одна радость у тебя теперь в жизни, сын твой Мирош. И сладко, и горько…

Что делать тебе, Акуль, как быть? Плохо живется на белом свете коми человеку. А бедняку и того горше. Егор Чебрень надругался над тобою, гневный отец твой из родного дома прогнал. Гнешь ты теперь спину у богатеев на поденщине, кусок хлеба поперек горла застревает. Жаловалась ты, Акуль, на свою горькую судьбину в волостном правлении — писарю, старшине да уряднику — только насмешки в ответ услышала. А чем кормиться? И Мирошу выходит одна дорога — в батраки идти с малых лет. Иной дороги нету.

Вот как оно получилось.

Перед сенокосом зашел к тебе, Акуль, ласковый Гаврил Яран. Широки, раздольны поля и луга Гаврила Ярана. Чужой, наемной силой справляет Гаврил полевые да луговые работы. У таких богатеев и в самые голодные годы в сусеках дно не проглянет. Ласковый Гаврил Яран мужичок, Мироша по плечу потрепал, издалека начал:

— Мирош-то каков твой! Совсем, мокась, мужиком стал. Пора к мужицкому делу приучаться.

Что ты ответила ему тогда, Акуль?

Ты сказала:

— Он и так по дому помогает.

А что сказал на это Гаврил Яран? Он сказал:

— По дому — это не дело, полдела только. Тебе, Мирош, мужицкую силу наращивать надо. Пойдешь ко мне на косовицу? Эх, до чего привлекательно в лугах нынче! Хороша ныне косовица, травка густа да мягка, ровно шелкова. Знай, веселей разминай руки! Отпусти парня на подмогу, Акуль, на сенокос!

— Мал он еще, надсадится.

— Такой-то парень? Такой-то молодец? Да ведь и я, Акуль, тоже с толком. Не без понятия. Знаю, что можно, а что и не можно. Отвезет копешку-другую — вот тебе и вся недолга. И себе веселее, и тебе польза.

— Не справится, тяжело.

— Научим, как ловчее. Сам покажу, что к чему.

— И косить небось, заставишь?

— Будет такая охотка — отчего не помахать горбушей? Дело мужицкое, с малых лет приучаться надо. А кто, окромя меня, за это возьмется? Отца-то нету? После сама спасибо скажешь… Три пуда ржи дам. Один пуд сразу, остальное — после. А коли на всю страду пойдет, до первых снегов, — то и все пять. Цельный мешок! А пуд — хоть сейчас пойдем — насыплю. Немного, мокась, осталось хлебушка-то, дай господь-бог до нового дотянуть, а тебе насыплю, как не помочь одинокой? А парню, видишь, самому охота поразмяться. Чего ему собак гонять по улице?

А Мирош — к тебе, Акуль, к своей матери родной:

— Мамук, надо, я пойду к дяде Гаврилу.

И Гаврил, будто от внезапной мысли:

— А попривыкнешь, наловчишься — я тебя насовсем возьму. На пять лет возьму! Вырастешь — таким молодцом станешь! Экий из тебя молодец получится, любо-дорого!

— Мамук, и на пять лет пойду!

Что ты сказала тогда, Акуль? А что и было тебе сказать в ту пору?

Ты сказала:

— Не знаю… Замучаешь ты его, Гаврил…

Гаврил только рукой взмахнул:

— Небось! Парень крепкий. Да на моих-то харчах! Айда в волостное правление, бумагу справим.

И вот вы в волостном правлении. За тяжелым столом сидит старшина, неподалеку от него, за своей конторкой, — писарь. И вы перед ними. Гаврил Яран чуть впереди. Шапку мнет, но говорит ласково и с достоинством:

— За пять лет — сто рублей деньгами. Да хлебом. Капитал! Себе в убыток, сироту жалеючи. Много ль парнишка наработает? Какой с парнишки спрос? Коней напоить, коровенкам соломки-сена бросить. Играючи можно. Все посильно. Пускай привыкнет. Так, Елизар Тихонович?

Внушительно крякнув, старшина говорит:

— Все так, Гаврил. Нечего тянуть. Писарь, готовь бумагу.

— Сей минут, сей минут…

Помнишь, Акуль, что ты сказала тогда в раздумье?

— Земли нам, Мирош, не положено, как хочешь живи. Выбросила нас судьбина на дорогу, а как по ней идти, как пробиваться, кто знает…

А что сказал Гаврил?

— Мирошка, полно тебе думать-раздумывать. У меня тебе шибко хорошо будет. Жратвы досыта каждый день, сошьем тебе новую рубаху да штаны, лапти новые заведем, будешь у меня таков, мать родная увидит — не узнает.

Мирош:

— Понимаю, дядя Гаврил. Работать надо. Слушаться.

Старшина:

— Слушаться и не перечить. Человека из тебя Гаврил хочет сделать. Понятно? Писарь!

Писарь тут как тут.

— Сей момент. Готово, Елизар Тихонович. Гаврил, пройди распишись. И ты, Акуль, поставь подпись.

— Темна я. Грамоте не учена.

Старшина:

— От, дух нечистый! Писарь!

— Слушаю-с!

— Кликни кого-нето!

— Слушаю-с!

И — в окошко растворенное:

— Эй ты, как тебя!..

Оттуда:

— Чевой-то-те?

— Грамоту разумеешь?

— Чевой-то?

— Подпись, говорю, поставить умеешь?

— Две зимы в школу бегал, как же.

Помнишь, Акуль, как парень надсадно скрипел пером и приговаривал буква за буквой: «С-ю-з-е-в»… А писарь ему с издевкой:

— Эх, и буквы у тебя ложатся — будто жерди расшатанные!

— Давненько не писал, с прошлой зимы. Забывать начал. Боле ничего? Идтить можно?

— Ступай. — Это сказал старшина. — А ты, Акуль, еще раз накажи Мирошу: пусть он благодетеля своего, Гаврила Ярана, пуще господа-бога боится и слушается, словно отца родного. Держи бумагу! Ступайте! Без вас забот полон рот.

И все-таки ты, Акуль, решилась тогда:

— Что-то я хотела спросить у тебя, Елизар Тихонович… Прошение я оставляла писарю, вот ему, Ивану Ефимовичу. Чтоб начальнику отправил земскому. Отправил он — нет?

— Прошение? Бумагу? О чем?.. Писарь!

— Послали, ждем ответа, после сообщим.

— Придется еще ждать? Сколько же? Так, хоть и начальство, нельзя делать…

— Ты, баба, начальство не охаивай. Слушай, что тебе говорят. Бумаге дан ход, сказано? Сделаем, что надо, ясно? Ступай, ступай.

Вспыхнула в тот раз ты, Акуль, но ничего больше не сказала, пошла к двери,