Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

И там, на громадной строительной площадке гидростанции, он то и дело встречает друзей. Их у него полно. Это надо уметь — легко и быстро сходиться с людьми. Я так не умею. И вот потому я ему немножко завидую.

Но вот мы в котловане. И вижу, у него, что называется, руки чешутся. Он ходит, он присматривается так и этак. Я держусь поблизости и вольно или невольно приглядываюсь, как работает художник.

Вот: возле громадного самосвала, небрежно облокотившись на крыло радиатора, стоит в расхлябанно-томной позе парнишечка-водитель, этакий красавец писаный, чуб его вырывается из-под кургузой кепчонки, ножка за ножку манерно закинута. Стоит парнишка, небрежно покуривает и снисходительно слушает, как что-то с жаром и пылом, и, наверное, любовью, тихим полушепотом высказывает ему девчонка в стареньких шароварах и потрепанной спортивной куртке, тоже красивая и немножко забавная… В руках Анатолия неведомым путем возникают блокнотик, перо — и вот несколько беглых штрихов, словно моментальная фотография. Но выхватывают они, эти штрихи, сделанные пером, только самое интересное в мимолетной сценке: ножка за ножку… снисходительный разворот широкого шоферского плеча… небрежно закушенная папироса… робость и неуверенность девчонки, что так и проглядывает в линиях ее спины, ее щеки, ее руки, теребящей пуговицу на куртке милого. Сделаны эти несколько штрихов — и мы, стараясь не спугнуть такой важный разговор, бочком-бочком, словно на цыпочках, отходим в сторону.

Или вот: невероятное переплетение арматурных прутьев. Их геометрическая повторяемость отсюда, снизу, с этой площадки, где мы приостановились, приобретает некую космическую, звездную фантастичность. Вблизи это просто квадраты и прямоугольники. А глянешь вверх и дальше — и дух захватывает. Там они перекашиваются в ромбы, параллелепипеды, трапеции, во что-то немыслимое. А где-то посредине этой невозможности приклеился к железным геометрическим прутьям человек, копошится там, в руках у него то и дело вспыхивает звездочка электросварки, и вниз медленно и плавно опадают малиновые умирающие брызги металла. Теперь Анатолий устраивается поудобнее на каком-то ящике. И обстоятельно и неторопливо переносит в широкий альбом все это фантастическое, железное, чертежное. Переносит в этом диковинном ракурсе. Всю эту геометрию. И фигуру сварщика в диковинном переплетении. И небо с землей, когда не знаешь, где они переместились.

Или вот еще: поставлен, укреплен и распахнут этюдник. С пригорка хорошо видно. Внизу чуть немного Камы, вверх уступами вздымается песчаный откос, а на самом обрыве словно в раздумье приостановился портальный кран. Его металлические суставы четко вырисовываются на фоне совсем зеленого неба… Художник широко и раздольно кладет мазок за мазком. В левой руке наготове кисти, много кистей. И красок полно. Он их выдавливает из туб торопливо и щедро.

Или вот, наконец: мы у самой кромки воды. Трепетно отражается в ней зеленоватый бетон плотины, а дальше по воде идет такое же мимолетное отражение голубого, а чуть дальше легли мельтешащие палевые, оранжевые, малиновые краски заката… Картонка, величиной с почтовую открытку, и на ней, чтобы запомнить и закрепить в цвете, — и трепетный зеленоватый бетон, и палевое, и оранжевое, и малиновое…

Повсюду он делает моментальные наброски — пером, карандашом, фломастером. Он знает, где можно найти нужного ему человека, он уверенно тянет меня по каким-то шатким переходам на невозможной высоте, по металлическим лесенкам, по арматурным прутьям, по двум-трем доскам, переброшенным через пустоту. Ему ведомы все укромные местечки перекуров, все закоулки, все бытовки и красные уголки, где в обеденное время жуют бутерброды с кефиром бетонщики и опалубщики, где наскоро «забивают козла» или азартно сгоняют партию-другую на детском наивном биллиарде. Те уголки, где в свободную минуту отдыхают люди.

В укромных этих местах Анатолий выхватывает нужного ему человека, убедительно уговаривает посидеть десяток минут неподвижно. Усаживает его, где светлей, на скамейку, или на ящик, или на бунт проволочный… Зрители ему не мешают, он привык работать на людях… Альбом, перо, карандаш… Штрих, другой — свободно, не задерживаясь. Он отбрасывает все лишнее, все второстепенное и ненужное. Выпятить двумя-тремя штрихами самое главное в характере и облике — вот это и есть самое главное. Надо только найти, надо только приметить, надо только перенести на бумагу… Не потому ли, кстати, порой так выразительны бывают этюды и наброски, чем потом исполненное по всем правилам большое полотно?.. Но вот Анатолий, наметив штриховой портрет рабочего, вдруг с особой тщательностью начинает выписывать его руку, небрежно и чуть устало уроненную на колено. Загрубелую, коричневую, морщинистую, с вздувшимися венами. Это тяжелая, умелая, поработавшая рука.

Невольно перевожу я свой взгляд на руку Анатолия, ту самую, что пером и тушью выписывает на ватмане узловатые суставы и морщины. У художника рука некрупная. Но, чувствуется, она сильная, цепкая, ухватистая.

А вечером мы идем на наше заветное место — на крутояр, к берегу будущего Воткинского моря. Городские корпуса потеснили сосновый бор, что раскинулся слева. А справа веселым полукружьем открывается золотистая березовая роща. И вот мы медленно погружаемся в нее. Со всех сторон обступает нас пламень осени. Роща прозрачна напролет. Березки, тополя, трепетные осинки, шиповник и боярышник — все это расцвечено в багрец, охру, кармин… А там и кустарниковый склон. Внизу, в мягкой зелени, осенней желтизне и вечерней сиреневой дымке, раскинулась просторной дугой широкая пойма. Далеко за поймой разлеглись холмы, подернутые дымкой и туманом. Закатное солнце достает только верхушки холмов и окрашивает их в причудливые оранжевые и лиловые цвета.

Останавливаемся на обрыве. Над поймой, что неуловимо погружается в предвечернюю тень, мягко курится сизая призрачная пленка, плывет и колышется, так и кажется, что это камские воды заполняют пойму. Но воды пока нет, вода придет после. Здесь будет море. Все-таки это здорово, говорим мы, всегда, во все времена люди тянулись к воде. Всегда человек стремился ставить свое жилище близко воды. Люди издревле строили свои поселения на берегах рек, озер, морей. Они приходили к готовому морю и ставили свои дома. А теперь, говорим мы, теперь человек делает, как ему нужней и удобней. Сначала строит город, а потом подводит к своему городу море. А бульвару, построенному по-сухопутному, заранее нарекает имя — Приморский.

В памяти каждого деревенского мальчишки живет речка детства. Есть она и у Анатолия Тумбасова. Совсем небольшая речушка. Начиналась она где-то за селом, струилась между кочками и по этой причине называлась Кочкарькой. Речка была, как говорится, воробью по колено. Просвечивалась насквозь до песчаного дна. Пескаришки метались в воде черными верткими стаями. В погожие