Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

утверждать. И порой стыдно было признаться пред нею, что такую-то новинку еще не прочел. И приходилось срочно разыскивать и читать. Тут хитрить было нельзя. Надо было честно говорить: да, читал, если хотите, потолкуем. Или так же честно признаться: нет, не читал, простите, пожалуйста.

Но вот все соблазнительные томики и журналы вновь запрятаны подальше от греха в ту же сумку. Время этих томиков и журналов придет вечером. А сейчас — за работу.

Она была переводчицей. Профессиональной переводчицей с большим стажем, членом Союза писателей. Переводила она с английского. С французского не решалась, говорила, что некоторые нюансы передать не умеет. («Вспомните, — говорила она, — изумительный рассказ Бабеля «Мопассан», и вы поймете меня!») Английский для нее был ближе и проще.

И это говорила она нам, которые и свой-то родной язык знали далеко не в совершенстве.

Но даже не в этом дело. Утром, снимая пальто, она сообщала, довольная и гордая, словно открытие:

— А я, знаете ли, еще одну страничку сделала.

Она переводила в ту пору «Легенду о Монтрозе» Вальтера Скотта. Как, представляю, был бы доволен и признателен сэр Вальтер, услышь он такие простые слова. Но эти простые слова о переводе старинного шотландского романа несли в себе немаловажное значение. В военную пору и в первые послевоенные годы не так-то много выходило у нас в стране книг. Бумажный голод и книжный голод — кому он не памятен? И уж конечно, в те времена, когда были разорены библиотеки чуть ли не половины страны, когда даже и школы были без учебников и букварей, в те времена, повторяю, надо было обладать немалым мужеством и любовью к своему делу, чтобы на свой страх и риск, без издательских договоров и авансов приняться за такую кропотливую и рискованную работу. И чтобы утречком совершенно счастливо нам говорить:

— А я, представьте себе, еще одну страничку сделала.

И нам становилось совестно. Мне в том числе. Я, само собою, не владелец феодального каменного замка, и вообще мне никогда в жизни не сочинить такую вереницу романтических произведений, как сэр Вальтер Скотт. Нет, этому никогда не бывать, даже окажись у меня такие прилежные переводчицы на прекрасный русский литературный язык.

Не в этом беда. Мне становилось стыдно оттого, что я-то свою, именно свою, страничку в тот день, быть может, так и не написал. И за эту хорошую стыдобу так я благодарен Надежде Николаевне!

Иногда ей в шутку говорили:

— Надежда Николаевна, дорогая, вот рукопись, ее надо перевести с неграмотного русского на русский литературный…

Она охотно шутку подхватывала, протирала пенсне:

— А покажите, покажите, мон шер ами…

Она, переводчица, работала в издательстве редактором детской литературы. Не так густо в ту пору было у нас этой самой детской литературы. Приходилось, что называется, выкраивать и выискивать все мало-мальски пригодное, латать и штопать.

Но, между прочим, неплохо напомнить, что одним из инициаторов и первым редактором-составителем сборников «Нашим ребятам» была Надежда Николаевна Арбенева. От нее пошло это доброе дело. Так и до сих пор идет. Оно и правильно: доброе всегда добро множит.

Да, а сейчас за работу. Надежда Николаевна усаживается поудобнее, развязывает папочные тесемки и раскрывает рукопись. Теперь два-три-четыре часа самой углубленной работы. В конце дня придет автор. Рукопись, конечно же, прочтена и изучена еще накануне. Но ведь предстоит разговор! С автором придется говорить!

И ведь не всегда этот разговор взаимно приятен. Далеко не всегда. И здесь ничего не поделать. Такова взаимная доля.

И вот появляется автор. Он смущенно покашливает, столь же смущенно вышаркивает ноги и комкает шапку.

С хозяйственной домашней неторопливостью пожилой женщины Надежда Николаевна усаживает милого автора возле своего рабочего стола, а сама в то же время, между делом, участливо и совершенно искренне, с женской заинтересованностью расспрашивает его о здоровье, о домашних и прочих вещах… Ну, а потом начинается производственный разговор. Разговор о рукописи, разговор о будущей книге этого самого автора. И, честно говоря, порою и не понять было, не уловить было, где же кончался тот разговор о здоровье и семейных делах и где начинался разговор сугубо «производственный», литературный, редакторский. Это получалось невзначай. Настолько была обаятельна Надежда Николаевна, настолько она была деликатна, что могла привнести в каждый пустяк бездну интересного и поучительного.

И вот распахнута рукопись, странички покрываются пометами, знаками, закорючками, галочками, что-то сразу же вычеркивается, что-то сразу же добавляется.

Но вдруг заминка, какая-то закавыка, и хотя по всему видно, что у Надежды Николаевны есть в запасе подходящее слово на примете, которое можно бы вставить в рукопись взамен корявого и неподходящего, она тем не менее говорит своему автору:

— Пожалуйста, вы ближе к шкафу, достаньте, прошу вас, второй том Ушакова, да заодно и Ожегова, — посмотрим, как они на этот счет рассуждают. Кто желает нам помочь?

И вот мы листаем толстые словари, водим пальцем по страницам, ищем, читаем, находим. Находим среди великого множества других нужное слово. Одно-единственное слово.

Она говорит:

— Вот и хорошо, что мы споткнулись. Хорошо, что поискали. А вы заметили, что мы с вами еще дюжину слов интересных попутно раскопали и расшифровали? Ведь это пригодится, не правда ли?

Но вот она позволяет себе сделать передышку. Сняв пенсне и держа его на отлете в откинутой руке, она говорит, обращаясь ко всем нам:

— Кстати, о записных «книжках. Вы ее имеете? У вас есть в кармане записная книжка? Обязательно заведите. Представьте, мне почему-то припомнился давний случай, меня послали к Алексею Николаевичу Толстому. Он в ту пору тоже жил в Ленинграде. Послали с непременным поручением: выпросить для нашей выставки его тетради и блокноты. Дело в том, что Алексей Николаевич только что вернулся из длительной поездки в Магнитогорск… Бог мой правый, какие это были блокноты! Какие это были записи!

Кто-то из нас не выдерживает:

— Интересные?

— Вы же знаете Алексея Николаевича!..

Возле Надежды Николаевны всегда «терлись» всяческие авторы, особенно те, кто писал для детей.

Но и сама она была по-детски рада, когда в издательском большом неводе оказывалась «золотая рыбка».

— Ну разве это не прелесть?

Так она читала всем и перечитывала «Почемучку» Бориса Ширшова. Так восхищали ее сказки Афанасия Матросова, особенно «Кулики-весельчаки», особенно вот это место: «Как ударил куличок каблучком о каблучок! Чок-чок! Чок-чок! Разошелся куличок!» Так она ходила по издательским комнатам с тремя страничками молодого тогда автора Льва Давыдычева:

— Нет, вы только взгляните, как изумительно этот юноша чувствует ритмику детской сказки и особенности детского восприятия! Вы только вслушайтесь в эту