Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Не могу, не берусь утверждать, что Надежда Николаевна как редактор, как литературный наставник сыграла очень значительную роль в сколачивании и становлении (в то время) пермских литературных сил. Не будем преувеличивать, это никому не надо.

Роль Надежды Николаевны была куда скромнее: она просто воспитывала нас собою, тех, разумеется, кто это воспитание желал воспринять. А это, поверьте, немало. Рядом с нею всегда было радостно.

Более того. Рядом с Надеждой Николаевной невольно хотелось стать лучше, чем ты есть.

Потому, наверное, возле Надежды Николаевны всегда толпились молодые.

А сама она была одинока. Неумолимые годы, а потом война отняли у нее все. Эта блистательная женщина на склоне лет своих вдруг оказалась совершенно одинокой. Знакомства, привязанности, доброе соседство оказались страшно далеко, их отсекла война. Мужа нет — он умер давно. Детей нет — их и вовсе не было. Никого нет. Никаких родственников — ни братьев, ни сестер, ни дядей, ни теток. Никого. Совсем никого. И сама она, еле живая, оказалась заброшенной на Урал.

Но ей не хотелось быть одинокой. Конечно, друзья появились и здесь, на Урале, в Перми, — и много искренних друзей, — была здесь подходящая работа, был хлеб свой, заработанный. Но не было родных. А их так хотелось, хоть каких-то родных. В военные, в трудные времена так тянется человек к родному человеку!

И ей какими-то немыслимыми путями удалось-таки распознать кой-кого. Мне, честно говоря, трудно сейчас разобраться в этом хитросплетении родословной, и я боюсь оказаться неточным, но не в этом дело. Приблизительно это выглядело так. У мужа ее от первого брака был сын. У этого сына были дети. У этих детей получились тоже дети. К тому времени, о котором речь, это уже были немалые, как я полагаю, дети. Так вот, этим своим родичам (а кто они и кем ей они приходятся!) она регулярно делала денежные переводы и изредка отправляла продуктовые посылки. В сутолоке тех времен она сумела разыскать их и посылать им деньги. С ее зарплатой не бог весть какие это были посылки и переводы, — но они были, вот ведь в чем дело!

Может, это у нее осталось от блокадного Ленинграда — делиться последним, что у тебя есть, идти на выручку?

Или это вообще было в ее натуре?

Даже дома, смертельно больная, в своей сумрачной комнатушке, пропахшей лекарствами, она, увидев нас, пришедших ее навестить, приподнималась на подушках, торопливо запахивала кофточку на груди своей исхудалой рукой и непроизвольным движением поправляла седые волосы. И словами своими, да и всем видом своим она просила извинения — что она не в порядке и не может принять нас как положено, что в комнате не прибрано, и что вообще напрасно она заставляет нас из-за своего недомогания тревожиться, беспокоиться, отрываться от важных наших дел, терять по таким пустякам драгоценное наше время. Но, превозмогая боль свою, она постепенно оживлялась, разгоралась, начинала говорить. И комнатка ее словно становилась светлее. Начинался разговор, как всегда интересный и остроумный, хотя каждому со стороны было бы видно, какой ценой дается ей эта вспышка. Она всегда стремилась быть истинной женщиной, а настоящая женщина достойна не жалости, а только любви.

Мы старались не переутомлять Надежду Николаевну. Поболтав о том и о сем, мы под благовидным предлогом поднимались, излишне бодрым (и, конечно, внутренне фальшивым) голосом говорили какие-то бодрые, какие-то банальные и никому не нужные слова. Она провожала нас понимающей улыбкой признательности.

Но было во взгляде ее столько неизбывной тоски!

Ей умиралось очень трудно. Она очень любила жизнь. Она приподнимала голову с подушек и спрашивала:

— Как там, на улице, хорошо?

На улице всегда хорошо, когда можно ходить по улицам.

Незадолго до кончины своей она подарила мне книгу — тот самый перевод Вальтера Скотта. Это был ее последний, изданный в Москве, завершенный труд. На титульном листе несколько добрых слов, написанных старомодным, красивым, четким и разборчивым почерком. Ее рука всегда была аккуратной.

В тот раз, принимая этот подарок, я неумело и чуть ли не впервые в жизни своей поцеловал женскую руку. Поднес неуклюже исхудалую руку ее к губам своим и смущенно прикоснулся.

Кленовые листья

По утрам, чуть свет, Анатолий будит меня. Нет, он не тормошит за плечо, не окликает, не кричит: «Вставай!» Сам он давно на ногах, койка его гостиничная аккуратно заправлена, он молча занят своим делом. Быть может, только ходит он по комнате нашей громче обычного, быть может, совсем некстати звякнет стаканом, или стукнет дверью, или хлопнет крышкой этюдника крепче нужного, или прокашляется без особой надобности. Так, во всяком случае, мне кажется.

Приоткрываешь глаза — и он сразу примечает это. Чуть ироническая и чуть приветливая улыбка промелькивается на его тонких губах и тут же исчезает. Он делает вид, что ничего не заметил. Он занят своими заботами, укладывает и перекладывает свое снаряжение — кисти, карандаши, альбом, этюдник. Расхаживает и укладывается, но мне кажется, что теперь шаги его становятся тише, и кашля больше нет, и незачем ему больше греметь. Он ничего не говорит, но весь вид его являет именно то самое: «Вставай, лежебока! Пора, давно пора! Уж солнышко росой умылось, и петушок пропел давно. Великие дела ждут нас на великой стройке. Разве можно дрыхнуть в то время, как тысячи замечательных тружеников по заре устремились туда, на берег Камы? Еще день-два — и затопление котлована, еще неделька — и великое перекрытие реки. Разве можно терять хоть миг бесплодно? Пора и нам, давно пора!» Он этого не говорит, но мне становится совестно, смешно и бодро. И — одеяло в сторону — ноги в тапки — «Привет!» — «Привет!» — и день наступил.

На развилке дорог народу, как всегда, густо. Втискиваемся и мы с грехом пополам в крохотный обшарпанный автобусик. У него много интересных свойств. Возит он без билетов. На остановках в него только входят. Выходящих нет. Выдавимся мы потом, на конечной, у котлована, все сразу, гуртом.

Автобус, кажется, совсем переполнен. Но втискиваются все новые и новые — и всем места хватает. Втискиваются с шутками-прибаутками. Здесь все друг друга знают. В автобусе собрались единомышленники. Разговоры, словечки, подначки так и летают, так и перекидываются, словно мячики, из одного угла в другой. Очень интересные и смешные разговоры. Серьезные будут после, всему свое время и место… Дорога вихлястая, машина скрипучая, шофер отчаянный, и потому иногда кажется, что едешь внутри запущенной на полный ход бетономешалки.

Невозможно в автобусе повернуться, стиснут так,