Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Припоминается один новогодний вечер. Собралась очень небольшая семейная и в общем-то молодая компания. Кто-то из нас вдруг предложил: а не сходить ли за Надеждой Николаевной? Сегодня, как это доподлинно известно, она в одиночестве. Мигом нашлись желающие слетать за нею, благо жилище ее недалеко, за углом, два-три квартала…

Надежда Николаевна не заставила себя долго упрашивать. Она отставила на отлет пенсне, по-молодому откинулась от книги, раз-два-три прихорошилась у зеркальца, повернулась на каблучках, сказала:

— Я — ваша.

Куда там! Вовсе нет, это мы были — ее. В тот новогодний вечер она была средоточием всего в нашей квартирешке. Я даже не умею сказать, как это получилось. Это получилось — вот и все. И потом, поздней ночью, когда мы все до единого пошли проводить домой Надежду Николаевну, — а новогодние ночи всегда так мягки и снежны, — мы шли широкой серебряной улицей, и каждый из нас старался быть поближе к ней.

К сожалению, я плохо и мало знал их, ленинградцев военной тяжелой годины и послевоенной трудной поры. Мне мало посчастливилось общаться с ними. Так оно у меня получилось. И все-таки ленинградцев мы знали. Их нельзя было не знать. Урал приютил многих из них, но и они отдали свой долг уральцам с лихвой — в науке, в технике, в культуре, — один оперный театр, который они привезли к нам, в Пермь, чего стоит!

Быть может, влияние ленинградцев неприметно на первый взгляд. В самом деле, припомните, кого только не забросила военная судьбина на Урал! Приехали заводы — приехали и люди, которые на этих заводах работали. Приехали из западных областей обездоленные семьи. Приехали детские дома, нахлынули ремесленные училища, разместились военные госпитали. Среди пермяков оказалось весьма густо и москвичей, и харьковчан, и смолян — да мало ли… Но вот что примечательно: повсюду — на улице ли, в трамвае ли, в магазине или в кино, — повсюду среди других почти всегда и почти безошибочно можно было узнать ленинградца. Все одинаково с кряхтеньем и пыхтением продирались в обшарпанные трамваи, все одинаково густо толпились в магазинах и пробивались локтями, когда что-то «давали» сверх карточек; все одинаково ходили по улицам — шли по делам своим. А вот ленинградца в толпе выделяло что-то такое, что очень трудно, почти невозможно передать словами.

Что же это было?

Одежда? Да, было что-то и в одежде, несомненно было. В ту суровую пору ленинградцы, вырвавшиеся из блокированного города, не могли, конечно же, блистать изысканными туалетами. Дело в другом, дело в той непринужденной и элегантной манере, с которой они носили свои потрепанные и тем не менее привлекательные одежды.

Вежливость? Возможно. Знаменитая ленинградская вежливость и предупредительность. Та самая, когда на ваш вопрос ответят терпеливо, ровно, понятно и с достаточной обстоятельностью. Та незаметная вежливость, при которой не наступают на пятки, не толкаются плечом и не дышат в ваше лицо. Когда простые слова «пожалуйста» и «благодарю вас» вдруг приобретают свой первозданный смысл, и звучат они ненавязчиво, и произносятся они с внутренним достоинством.

Тактичность? Она идет, как я могу понять, от какого-то совершенно неосознанного артистизма. Ленинградская тактичность незаметна. Даже при явной, в разговоре, обиде ленинградец может лишь тонко, иронически усмехнуться, чуть пожав плечами. Или просто перевести разговор на другое. Или, мельком глянув на часы, сказать, что он, простите великодушно, очень торопится на весьма важную деловую встречу… Ленинградская тактичность неназойлива, она незаметна, и она равно возвышает обе стороны — в разговоре ли мимолетном, в деловой ли беседе, в споре ли, в самом жарком и принципиальном.

Что еще отличало ленинградцев? Я не умею этого сказать.

Как жаль, говорю я себе, что мне мало довелось бывать с ними, с ленинградцами. И все-таки с некоторыми из них — с одними больше, с другими меньше — посчастливилось. Мне всегда приятно вспомнить их. Вот и сейчас припомнил — и поймал себя на мысли, что ведь все это я рассказываю про Надежду Николаевну Арбеневу.

В моей памяти Надежда Николаевна неизменно осталась такой, какой она была всегда, — аккуратной и элегантной. Вот она заходит утром в редакционную комнату издательства. Как всегда, приветливо и с искренней радостью здоровается со всеми. Со всеми сразу и потом с каждым из нас троих в отдельности. С дороги она еще возбуждена, она, снимая пальто и устраивая его на гвоздик (а у нас порой недоставало догадливости помочь ей), оживленно рассказывает. Ей всегда есть что рассказать, ведь со вчерашнего вечера прошло так много времени! У нее неистребимая общительность, она как бы непроизвольно стремится расшевелить и нас, внести с собою некий заряд бодрости и жизнерадостности. И вы, странно, невольно втягиваетесь в этот коротенький перед работой милый и легкий разговор. А она за разговором чуть-чуть, совсем неприметными движениями, поправляет прическу, оправляет одежду, протирает пенсне. Она, как обычно, в темном костюме английского покроя, безукоризненно белой кружевной кофточке. На груди ее крохотный изящный золотой кулон, на запястье свободно держится тонкий браслет. Из большой кожаной сумки, пригодной на все случаи жизни, она достает и раскладывает на своем рабочем столе карандаши и перья, папки с рукописями. Поправляет на стуле матерчатую самодельную жесткую подушечку, усаживается. Но не может сдержать своей радости, из той же необъятной сумки осторожно извлекает два-три томика, показывает:

— Разве не прелесть?

Она, оказывается, перед работой успела еще и завернуть в библиотеку!

И добавляет, нам на зависть:

— Какие предупредительные барышни в иностранном отделе, Оля и Валя, знали бы вы только! Представьте, раскопали мне вот это редчайшее издание очаровательных новелл Кэтрин Мэнсфилд… а Чосер!.. Взгляните!

Какой Чосер? И какая там, в самом деле, очаровательная Кэтрин? Такие книги нам, неучам, разве что полистать.

Однако и это полезно. Старые книги как-то совсем по-особому ласкают руку. Подержав, поймете, какая это неизбывная красивая старина.

С каким наслаждением, помнится, перекладывала Надежда Николаевна пожелтевшие страницы старинных русских журналов в тугих кожаных скрипучих переплетах. В тот раз она выискивала для переиздания произведения уральского писателя Алексея Погорелова. Надо было отыскать и отобрать то доброе, что могло войти в его однотомник. Она листала и перелистывала так красиво и вкусно, что и твои руки невольно тянулись к этим зеленоватым фолиантам, пахнущим стариной.

Но она, разумеется, приносила в своей многотрудной сумке и не только старину. И часто, очень часто говорила нам:

— Читали последний номер «Нового мира»? Нет еще? Обязательно прочтите. Есть прелюбопытнейшие вещи… И в «Знамени»…

Когда она успевала так много читать? Она читала больше, чем я, к примеру, и мои знакомые и друзья. Это я могу