Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Отодвинут в сторону листок бумаги с записями. Отложен в сторону карандаш. Немигающие серые глаза устремлены на говорящего очкастого критика. В серых его глазах явственно и зловеще замерцал тот самый металлический блеск.

Пружинистым легким движением он выпрямился. Беззвучно, с кошачьей грацией, встал. Прищурясь, медленно проговорил: «Это очень просто… это делается вот так… левая рука сюда… ребром правой ладони рубящее движение наискось… и все».

Это было моментально. Любо-дорого было видеть, как все это происходило.

А моряк все не унимался в авторе. Моряк заговорил. Он рассказывал, как ловко и бесшумно снять вражеского часового, как продвигаться по ночной лесной тропинке, чтоб ни одна хворостина не хрупнула под ногой. Он рассказывал и изредка показывал с такими тонкими и убедительными подробностями, каких не выдумать.

Мы слушали. Мы опомнились, лишь когда моряк сам спохватился, примолк где-то на полуслове, смущенно кашлянул и совсем уже обыденным, как и полагается, авторским голосом сказал положенное по распорядку:

— А за дельные замечания — спасибо. Учту.

Еще помолчали.

И тогда ленинградский писатель, седой, с усталыми глазами, в которых, казалось, навсегда затаилась неизбывная грусть и печаль, ленинградский писатель, безмолвно просидевший весь вечер в глубоком кресле, поднял седую голову и сказал:

— Олег Константинович, вот так и пишите.

Недавно при случае я спросил его: как, собственно, получилось, что он, офицер запаса, преподаватель речного училища в ту пору, занятый по горло служебными обязанностями, принялся писать?

Вопрос, что и говорить, совершенно наивный, но задан он был мною не без умысла.

И ответ, конечно же, получил точно такой, какой и следовало ожидать: ему захотелось рассказать о друзьях-товарищах и о том, как все это было-происходило. Вот так — и более ничего.

Таково и название его первой книги — сборника рассказов — «Друзья-однополчане»…

Разумеется, «захотелось рассказать». Без такого желания книги не пишутся. Без такого желания, когда взять в руки перо позарез приспичило, писателями не становятся.

Тем более, когда речь идет о войне.

Об этом хорошо сказано в одном из его рассказов: «Нет, видно, войну никогда не забудешь: столько лет прошло с тех пор, а я, как вспомню, будто снова с боевыми товарищами в строю, снова силен и молод…»

Вся его творческая жизнь отдана этой теме. Война и человек на войне. Долг — мужество — подвиг. Негасимое, терзающее пламя. Боль его человеческая и счастье его писательское.

…Все очень просто, предельно ясно и трагически прекрасно в этой короткой истории, маленьком эпизоде большой кровавой войны. Трое, выполняя задание, заведомо пошли на верную смерть, и все трое один за другим погибли в неравной и яростной схватке с врагом. Смерть — штука простая, а на войне и того проще.

Они приняли смерть свою стоя, с оружием в руках.

Их было трое — командир группы старшина первой статьи Лобанов, радист Губенко и матрос Зураб. Глухой ночью высадились они на пустынном каменистом островке и укрылись в развалинах разбитого маяка. Задание было четкое: разведать в минном поле свободный для прохода кораблей фарватер и сообщить координаты командованию. Только тогда путь для нашего победного десанта будет открыт.

А как можно разведать? Лишь по передвижению вражеских кораблей. Но до поры до времени пустынен в этом месте Финский залив. И для разведчиков наступают нудные и напряженные дни и ночи — не смыкая глаз — ожидания. Проходят сутки, вторые… На пятые сутки корабли врага наконец засечены. И тогда в условленный ночной час запиликала рация. Нашим кораблям завтра можно будет двинуться на штурм намеченной цели. Но только подав кораблям световой сигнал с островка, трое смельчаков получат право покинуть свой пост.

Однако фашистские пеленгаторы обнаружили радиопередатчик разведчиков. Надо готовиться к бою. И надо сделать так, чтобы последним из них погиб радист, — если ему тоже суждено погибнуть. Его замаскировывают в стороне от убежища, а Лобанов и Зураб готовятся вдвоем принять бой.

Утром к островку подходят вражеские катера. Завязывается перестрелка. Но слишком неравны силы.

Первым гибнет Зураб. Тупой удар в грудь, липкая кровь, тошнота, минутное забытье…

«Он как сквозь сон слышал треск автоматных очередей, крики, но не мог ничего понять, не мог оторвать головы от камня, казавшегося ему таким мягким и теплым… На какое-то мгновение он увидел немца, поднявшего над ним приклад автомата. Зураб выстрелил в немца, видел, как он упал, и тут вдруг тело его стало невесомым, полетело куда-то…»

Погиб Зураб, застыл в своем тайнике Губенко, час которого еще не пробил. А бой не прекращается. Бой ведет старшина Лобанов. Он продолжает отстаивать свою жизнь и этот затерянный в море клочок родной земли. Из своего укрытия Губенко видит:

«Вдруг над одним из валунов, что лежали на мысочке, приподнялся Лобанов. С лицом, залитым кровью, он несколько секунд стоял, покачиваясь, потом упал, срезанный пулей. К нему бросились два фашиста, начали топтать его тело. Вот тогда Лобанов и встал неожиданно, взмахнул ножом… Но уже мало было сил у старшины: нож выпал из ослабевших пальцев. Один из немцев вскинул автомат и выстрелил. Лобанов зашатался, колени у него подогнулись, и он рухнул на камни».

Стихла стрельба. Обшарив развалины, немцы не нашли более никого. Оставив дозорных, они покидают островок. Постепенно все замирает. Только доносятся до убежища, где затаился Губенко, звуки немецкой губной гармоники… Медленно тянется время. Скоро ли кончится этот нескончаемый день?

И все-таки она пришла, долгожданная ночь. Теперь у Губенко только одна тревожная мысль: чтобы непременно заметили наши корабли луч его фонаря. Только это — и долг его воинский будет выполнен полностью.

Он лежит в укрытии и ждет, ждет… Но вот в мерный рокот морских волн вплетается гул авиационных моторов, моря уже совсем не слышно, это наши самолеты идут обрабатывать цели. А вот во мраке ярко мигающая звездочка. Это наконец корабли. И Губенко направляет навстречу эскадре свой сигнальный фонарь. И тотчас возглас немецкого часового, следом автоматная очередь, пули высекают из гранита искры возле самого укрытия. Обнаружен Губенко, настал его решающий миг.

«Губенко, еще раз посмотрев на фонарь и проверив направление луча, поднялся, напрягся — и камни скатились с его широкой спины… Выхватил из кармана бутылку с зажигательной смесью и разбил ее о камень. Мгновенно вспыхнули обломки ящиков и бочек… На багровом фоне Губенко стал отчетливо виден… Отрывисто прозвучал выстрел немецкой винтовки. Губенко взмахнул автоматом, будто погрозил, и упал в огонь. Языки пламени еще робко бегали по рукаву его черного бушлата, а с моря на островок уже надвигалась громада корабля. Еще мгновение, и