Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

на город не торопясь и неслышно опускалась тишина. Мы сидели в сиреневой густой беседке. Ветви над нами сплелись шатром и застыли в недвижности. Сквозь невозможное это переплетение кое-где просвечивало белесое зеленоватое небо.

А там, совсем далеко, тренькали трамвайные звонки. Рядом, за дощатым заборчиком, мимо нашего деревянного дома по дощатому ступенчатому тротуару постукивали каблуки редких прохожих: идущих вверх — медленные, спешащих вниз — дробные.

Мы сидели, разговаривали, читали стихи. Хозяин наш, поэт, время от времени вскидывал на колени перламутровый трофейный аккордеон. Мы нестройно и неумело подтягивали…

Никак нельзя было освободиться нам от их колдовского влияния — этих песенок военных лет, от их грусти и от их ненавязчивой радости. Слишком больно сидела война в каждом из нас.

Небо темнело. Так же постепенно затихал и город. На голубом и зеленом — вперемешку — гроздья сирени казались белыми, только чуть тронутыми пепельным полуцветом.

Пусто пролязгали на Пермь-вторую последние трамваи. Не слышалось больше и стука каблуков на той деревянной лестнице. Незаметно погасли, словно растаяли, пунктиры уличных фонарей. Посвежело. Звезды так и не успели, так и не сумели проклюнуться.

Мы тоже сидели, притихнув. Все вино было выпито, все песни были спеты, все стихи были прочтены. Мы только изредка переговаривались.

Говорили мы о тихом, лежащем ближе к сердцу. Я не могу сейчас припомнить подробностей того разговора. Да и ни к чему это. Просто шел он у нас обо всем и ни о чем, каждый говорил, вероятнее всего, о будущем. И это понятно: война позади, а мы все молоды и верим в свою счастливую звезду. Впереди, как и положено, нам мнилось только доброе и только светлое.

Слова наши медленно и неторопливо перепархивали от одного к другому.

Да дело даже не в словах! Виновата была во всем эта кудесница ночь, эта ночь без тьмы и без лязга, без шума и ветра — теплая, тихая, ровная ночь, когда заря с зарею встретились, когда тишина и полусвет, мягкий и ровный полусвет, не дающий теней…

Где-то сначала робко и неуверенно подала голос птаха. За нею другая, третья. А потом гомонье принялось встречать новый родившийся день дружно, весело, радостно.

Ни о чем не сговариваясь, мы все поднялись и пошли из садика, раздвигая руками тяжелые, влажные, полные цветения ветви. Вышли на пустынную и безмолвную улицу, поднялись по тем самым дощатым тротуарам и скрипучим лестницам на взгорье, пошли по хрустящему гравию — и перед нами под обрывом распахнулась Кама.

Казалось, река застыла, отражая призрачную бегучесть красок недвижимого неба. На тихой воде, нигде не тронутой ни рябью, ни волной, лежали небесные опрокинутые краски — голубые, зеленые, палевые, серые, стальные. Вода курилась еле приметным туманом. На той стороне, в Закамье, таинственно закутанный в безмолвие, далекий и такой близкий, стоял синий лес.

Для меня Кама была просто красивой. А для Олега, моряка, Кама была живой. Говорили ему, наверное, свои слова огоньки бакенов, сигналов, водомеров, все эти зеленые, белые, красные звездочки…

После долгого молчания Олег тихо проговорил:

— Не знаю, почему… кажется, будто это первая моя, совсем первая мирная ночь…

Но так ли в ту пору, как, впрочем, и поныне, все было тихо и мирно на нашей земле и в душах наших? Да и мы с вами — так ли безмятежны были тогда? А и ныне?

Надеюсь, Олег Константинович Селянкин не будет на меня в обиде, если я скажу, что в те давние времена он был куда как более подтянут и строен, чем ныне. Что делать, неумолимые годы берут свое. И осанка не та, и силенки не те…

Но тогда, в дни нашей молодости, он выглядел просто великолепно в своем флотском. Казалось бы, обыкновенная мичманка — но как она сидела на нем! Попробуй другой примерь на себе — куда там! А у него какое-то незаметное движение, чуть приметный наклон на левую бровь — и мичманка красуется, как влитая.

В те первые послевоенные годы солдаты донашивали «на гражданке» свои гимнастерки и галифе. Это была одежда. Обыкновенная одежда, честно заработанная на войне. Наши солдаты принесли на себе свое походное обмундирование.

А поскольку в то скудное послевоенное лихолетье на плечах российского люда было не так-то шикарно, фронтовая гимнастерка долго считалась одеждой номер один.

Однако все великолепие сухопутных мундиров блекло перед блистательным кителем флотского офицера.

И вот флотский офицер читает нам свою рукопись.

Собрались мы, помнится, в старом помещении книжного издательства. В единственной длиннющей комнате с единственным окном насупротив единственной двери. Вдоль казенных стен комната была уставлена неуклюжими разномастными редакторскими столами. За одним из них в тот раз поместили стеснительного автора.

Пришли на чтение, помнится, три ленинградских писателя, задержавшихся у нас, на Урале, в эвакуации. Понабились и мы в эту комнатушку, молодые, однако, как говорится, сочинители со стажем, поскольку имели на своей греховной совести жиденькие, но тем не менее напечатанные произведения.

Морской офицер Олег Селянкин читал отнюдь не капитанским голосом, просоленным морскими ветрами. Не было в том голосе и металлических интонаций. Военный за канцелярским столом даже как-то тушевался, то и дело приостанавливался в чтении, морщась и сам понимая, что в живом звучании иная написанная фраза «не звучит».

Он читал, и, видимо, где-то в глубине души своей его не оставляла забота: стольких людей собрали, оторвали от важных литературных дел… Словом, вел он себя подобно всем другим начинающим авторам, впервые выносящим на широкий товарищеский круг свое литературное детище.

Чтение закончено, начинается обмен мнениями. По неписаным законам, по устоявшимся литературным традициям автор при этом должен только прилежно сидеть, слушать, помалкивать да на ус мотать. Слушать, как другие говорят о твоем собственном произведении. Молча слушать, даже в том случае, если иные доморощенные критики при этом несут явную ахинею. Сидеть и делать заметочки на листочке — для себя. Авось пригодится. На литературных обсуждениях иной раз говорятся и здравые мысли.

И в тот раз все шло как положено: произведение прочтено, критика высказана, автором внимательно и добросовестно записаны замечания о стиле, о языке произведения, о характерах персонажей… Но почему-то одному из выступавших не понравилось описание ночной вылазки моряков во вражеское расположение, короткой и безмолвной схватки лицом к лицу, когда в ход идут лишь руки да ножи.

Критик не поверил в это описание. Он выразил сомнение в достоверности события. Более того, критик, человек сугубо гражданский, попытался уличить автора, фронтовика, в каких-то неточностях.

И тут мы увидели, как в смиренном авторе постепенно пробуждается моряк, десантник, один из той самой легендарной молниеносной морской пехоты,