Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

располагало к тому: таинственный полумрак, догоревший закат, тишина, бормотание волны. И то, что с той, темной стороны, где угасали последние закатные краски, там, словно древние чудища, словно неведомые ящеры с хребтистыми спинами, сползли к морю мохнатые длинные горы, одна за другой, и еще одна за другой, и словно прильнули они к застывшей воде напиться, да так и застыли сами, и пьют волнистую… А по низу их, на зеркальной кромке дальней излучины, там цепочками и гирляндами волшебно мерцают и переливаются огоньки. Голубые, красные, желтые, невозможные, лучистые, и все они отражаются, дробятся, мельтешат по воде зыбучей. Словно мотыльки невесомые порхают по волнам, задевая их незримыми крылами, будто стаи светлячков роятся у берегов темных. И — лунная дорога. Она, лунная дорога, невздышно колыхалась золотыми рыбками.

Тихо и доверительно переговаривались гальки, повздыхивая и щебеча.

Бродячая кошка еще раз тронула лапой волну. Волна белым испанским кружевом подкатилась к ней в ноги и расстелилась перед нею тающим шуршащим пологом. Вздохнула и откатилась. А она, бродячая, совсем ничья, отступила на полшажка и высокомерно отряхнула с лапки соленые брызги. И — исчезла.

Но мне показалось, что напоследок она еще раз обернулась ко мне. Обернулась укоризненно и насмешливо. Я почти уверен, что она обернулась.

Притушив башмаком догоревшую сигарету и еще продолжая посмеиваться, я поднял кругляш. Поднял, подбросил на ладошке. А потом швырнул его в то место, где только что вертелась эта бродячая загадка. Камень упал на камни, блямкнул, отскочил, еще раз тенькнул и канул в нейлоновую волну. Море приняло его. Камень погрузился в морское лоно. И море, наверно, тотчас принялось его катать-перекатывать. Как обычно.

Стало совсем темно. Лунный серп из прозрачного превратился в яркий, металлический. Небо было усеяно звездами. И та, самая яркая, звезда заметно передвинулась, поднялась правее и выше. Но то была не звезда. Нет, это, конечно, была не звезда. Это был обыкновенный искусственный спутник. Метеорологический или, что более вероятно, спутник связи… Может быть, транслируют футбол из Мадрида?

Так вспоминается мне по случаю нашего тогдашнего вагонного разговора. В самом деле, оглянись вокруг изумленным взором — и открывай мир, и описывай его. Как просто!

Наверное, каждый литератор рано или поздно, по тому или иному поводу вдруг призадумается над причинами читательского отношения к книге — своей ли, чужой ли. В самом деле, почему одну книгу читают, а другую не читают? В чем таится причина успеха книги у читателя? Я, разумеется, сейчас имею в виду не детективные книжки, не шпионские, не авантюрные. О них совсем другой, совсем особый разговор.

У хороших книг есть несколько обязательных и непременных качеств и признаков. Настоящий, квалифицированный читатель и покупатель знает их, эти свойства. Быть может, в ином случае такое чутье на хорошую книгу проявляется неосознанно. Но, как правило, оно вырабатывается длительным и вдумчивым общением с книгой.

Как же угадывается хорошая книга?

Не будем сейчас говорить о зазывных, броских, рекламного типа названиях сочинений. Это дело вкуса, такта и скромности самого сочинителя. Не станем говорить о великолепии или же скудости художественного оформления книги и ее полиграфического исполнения. Это дело издателей, их щедрости или, наоборот, экономности. И, наконец, не возьмемся мы сейчас рассуждать об общей культуре, знаниях, начитанности, хорошем вкусе и сиюминутном настроении той девушки, которая вот в это мгновение стоит за прилавком книжного магазина, и которая вот сейчас ведает вашим выбором, и на какое место витрины или прилавка этой девушке вздумается сегодня выдвинуть книжную новинку.

Истинный друг книги все равно откопает нужную ему, настоящую. У него — нюх, чутье, интуиция. У него — знание.

Стоит только раскрыть на любой странице книгу, написанную талантливо, хорошим стилем и сочным языком, достаточно выхватить беглым взглядом кусок текста или даже всего несколько строчек — и уже более или менее ясно, чего можно от нее ожидать. Настоящая книга потому и настоящая, что вся она, от первой страницы до последней, написана хорошо. Разумеется, бывают главы и эпизоды, написанные сильнее или слабее, с большей или меньшей силой убедительности и эмоциональной насыщенности. Но добрую книгу можно распознать на любой странице — потом вы все равно вернетесь к началу.

В интересной книге может и не оказаться крепко закрученного сюжета (или, точнее говоря, фабулы), сюжет ее может скрываться где-то в глубине повествования. Для нее совсем не обязательно стремительное развитие действия, это не театральная драматургия, где, говорят, существуют свои железные законы построения сценического произведения. Настоящая проза, кроме поднятых в ней идей и проблем, кроме новизны и самобытности характеров, сильна в первую очередь своей словесной тканью, и только потом — действием, сюжетом, фабулой. Разве «Анну Каренину» мы читаем и перечитываем только для того, чтобы узнать «уйдет ли Анна к Вронскому» и «бросится ли Анна под поезд»? Разве чеховская «Степь» имеет крепко закрученную фабулу, чтобы нам, снова и снова перечитывая ее, только и надо, что с нетерпением узнать — благополучно ли доберется Егорушка до губернского города?

Настоящую книгу можно перечитывать много раз и с каждым разом открывать в ней все новое, понимать ее глубже, наслаждаться ее совершенством.

Много есть примет, качеств и признаков настоящей книги, которые распознает опытный книголюб. И далеко не последнее из них — имя автора, его как бы фирменная марка, или, если хотите по-современному, его «знак качества».

Лучшие книги Льва Николаевича Правдина несут на себе этот самый «знак качества». Они написаны рукой мастера. Они написаны человеком, прожившим большую, содержательную жизнь, умеющим видеть окружающее и понимать поступки людей. Мне лично больше всего по душе три его романа — «Область личного счастья», «Берендеево царство» и «Бухта Анфиса».

Если бы я писал его биографию, я рассказал бы, что родился он в семье сельских учителей, людей образованных, больших любителей литературы и искусства. Я подчеркнул бы, что с самого раннего детства он приобщился к миру прекрасного — и как это впоследствии отразилось в его творчестве. Но он сам рассказал об этом в своих книгах. Отметил бы я далее, что после гражданской войны он оказался в детском доме и что затем учился в железнодорожной школе. И что именно тогда были им сочинены первые робкие стихи и рассказы. И что после, как закономерное, работа в комсомольской прессе, — в Оренбурге, в Самаре… Но я не биограф. Тем более, что и биография писателя, и его творческие особенности познаются чаще всего и лучше всего не в статьях, а в произведениях самого писателя. Тем более в творчестве такого, как Правдин: он сделал это сам — и сделал достаточно убедительно и интересно. Я