Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

страшная литературная опасность — сентиментальность. Вот и попробуй, напиши о любви мужественно и нежно, обыденно и приподнято, трогательно, но не слезливо. Только тот, пожалуй, может считаться настоящим художником, кто сумеет выразить пером на бумаге самое сложное и самое интимное человеческое чувство — любовь. Изображение любви, это, как бы сказать, тот кремень, на котором писатель пробует огниво своего мастерства… Иному из пишущих, что носят свои рукописи по редакциям и консультациям и даже порой печатают их, ибо они поднимают актуальные «производственные» или «сельскохозяйственные» темы или бойко закручивают детектив, — подобным сочинителям порой так и хочется сказать: «А напиши-ка ты, сударь мой, рассказ про любовь, вот тогда мы и посмотрим, каков ты есть мастер».

Лев Правдин умеет писать любовь. Как хороши в «Области личного счастья» его «росомахи» — Женя, Марина и другие девушки. Это, пожалуй, чуть ли не самые яркие персонажи романа. Тонко и целомудренно прослежена и показана автором их судьба, их любовь, счастье и невзгоды, неудачи и взлеты. Вспомните любовь Вали и Михаила в повести «Море ясности», Павла и Машеньки («Мальвы цветут»), Игоря и Лизы («Мы строим дом»). Возьмите иные страницы из других его произведений. Они, эти страницы, вызывают «чувства добрые». В его книгах любовь трудна и сложна, но всегда это любовь чистая и красивая.

Порой даже чересчур красивая. Лев Правдин любит своих героев, он награждает их всяческими доблестями, придает их внешности самые прекрасные черты. Но красота, как известно, иной раз может обернуться и красивостью.

Да, Лев Николаевич, я бы сказал, неравнодушен к своим персонажам. Если он действительно плох, то, будьте уверены, автор найдет краски показать, насколько он, этот негодник, плох. Припомните хотя бы того же пройдоху-ловкача Факта из «Области личного счастья». С какой испепеляющей иронией написан этот типчик! Или вот зловещая, страшная фигура Баркина в большом рассказе «На восходе солнца». Циник и в то же время трус, Баркин в больнице говорит умирающему учителю правильные, казалось бы, слова, выплевывает верные, вроде бы, слова и мысли, — но так расставлены здесь акценты, что Баркин вызывает у читателя мерзостное чувство. Надо сразу же оговориться. Художник, описывая неприятного ему человека, не допускает крика и брани. Это ему ни к чему. В его арсенале есть средства пострашнее и посильнее, чем крик и брань.

Книги Льва Николаевича Правдина читать интересно и увлекательно. Он строит сюжетные вещи. Он не прячет сюжет в подтекст. Это его писательская особенность. Читатель перелистывает очередную страницу с неослабным интересом.

Лучшие книги Льва Николаевича затрагивают наши, современные проблемы. Даже «Новый Венец», даже «Берендеево царство», романы, действие которых достаточно отдалено от наших дней, — и они настолько современны, что ближе некуда: преемственность идей и поколений в этих романах обозначена точно и верно, вопросы и проблемы в них — наши, сегодняшние. Что же в таком случае скажешь о «Ревизоре», о «Бухте Анфисе»? Возможно, потому они и вызывают живой отклик. Значит, книга будит мысль, значит, она заставляет человека оглядеться вокруг себя и еще раз пристально присмотреться к жизни.

И наконец, книги Льва Правдина написаны хорошо, сделаны профессионально. Как это дается? Лев Николаевич пишет ежедневно. Пишет, по его словам, три странички. Много это или мало? Три странички в течение дня может сочинить почти каждый грамотный гражданин. Это не астрономическая цифра. Более того. Напиши этот грамотный гражданин даже одну только страничку в день, и то за год наберется на толстый роман. Это очень просто — сесть и написать только одну страничку. Просто — но все дело в том, ч т о  написано и  к а к  написано.

Мне не раз доводилось видеть черновики Льва Николаевича. Нашего брата, литератора, исчерканной страничкой не удивишь. Но все же его черновики поражают: они исчерканы требовательно и безжалостно, они все в помарках и поправках.

Из тех самых трех страничек, написанных накануне, остается в конечном счете полторы, или страничка, или полстранички, или та самая одна-единственная фраза, но все-таки остается. И это вовсе не потому, что все три страницы написаны плохо, совсем нет, они, быть может, были написаны вполне литературно. Напечатай их — и они бы читались, и даже, быть может, кому и нравились. Все дело в высокой требовательности. Не будь этого — не было бы такого понятия: писатель. Не зря же говорится, что искусство писателя состоит не столько в том, чтобы писать, сколько в том, чтобы переписывать и выбрасывать все лишнее.

И тогда самая обыденная и довольно-таки непритязательная сценка может засверкать ярчайшими красками:

«В гостиницу я вернулся, когда уже совсем стемнело… Коридорный, совершенно лысый и какой-то облезлый старик с постным лицом сводника, пил чай из старинного, раззолоченного и тоже облезлого бокала, обмакивая серый хлеб в сахарный песок. Проглотив кусок и запив его жидким чаем, он каждый раз деловито облизывал толстые, бледные, как серые котлеты, губы. По голому его черепу неторопливо прогуливался тусклый электрический зайчик… Тут же, за барьерчиком, сидела его собака — тощая, белая, беспородная, — провожая тоскливым взглядом каждый кусок, который хозяин отправлял в рот. Над ее прекрасными карими глазами вздрагивали желтые пятна. Когда хозяин облизывал губы, она тоже торопливо облизывалась, громко глотая слюну».

Или вот, к примеру, такой эпизод:

«Иван, откинувшись назад, с разлету завернул всхрапывающего, раззадоренного коня, так что даже шея побагровела от злой, возбужденной крови.

— Стой, черт! — прохрипел он торжествующе с безудержным удальством.

Конь захрапел, роняя пену из разодранного удилами горячего рта, и, осаживая потускневший от пота круп, на месте забил копытами в дорожной пыли.

Иван сгреб с головы картуз, мазнул по своему потному лицу и шлепнул о сиденье.

— Садись! — выдохнул он неторопливо и нежно».

Временами, когда дело не клеится, или скверное настроение, или вообще что-то наперекосяк, я вспоминаю Льва Николаевича Правдина: вот он умеет работать, он умеет организовать время для своей работы, создать обстановку для работы, для настоящего творческого труда. Я вспоминаю наш вагонный ночной разговор и еще многие другие наши встречи и разговоры. И становится немножко веселей.

Это хорошо, когда в твоем любимом деле есть рядом хороший мастер.

Негасимое пламя

Богато иной раз бывает наше Прикамье на черемуховый и сиреневый цвет. Ломятся сады и палисадники от тяжелых гроздьев, доверху окутанные тонким и пряным, кружащим голову ароматом. В эту пору буйного цвета приходят к нам белые ночи.

Давным-давно в одну из таких ночей засиделись мы в гостях у друга нашего, поэта, фронтовика.

Вечерело медленно и незаметно. Вместе с сумерками