Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Книга-исповедь, книга-раздумье. О молодежи нашей. О жизни нашей. О судьбах наших. Так написана книга, так, в раздумье, ее и читать надобно.

В книге — правда. Именно суровой своей документальностью, именно тем, что она написана двумя — тем погибшим солдатом и его отцом, — именно это и потрясает. Надо же было такому случиться: двадцатилетний мальчишка в дневниках своих и в письмах проявляет незаурядный литературный дар, а его отец, писатель и журналист, находит в себе силы и мужество, чтобы все это собрать воедино и написать книгу — двадцать глав, «двадцать писем сыну и солдату».

Сам человек пишущий и сочиняющий, я пытаюсь представить себе, как все это происходило. Мне видятся длинные осенние вечера и темные зимние ночи, и он сам, писатель Андрей Черкасов, сидящий за своим рабочим столом. Свет настольной лампы выхватывает полукруг во мраке тихой комнаты. На столе кипа раскрытых писем сына, его дневники, тетради, конспекты, фотографии… Руки отца медленно перелистывают страницы. Задерживаются. Отец вчитывается еще и еще раз в такие знакомые строки, написанные рукою сына. И вот в этой тишине и полумраке возникает перед отцом облик сына, живого, родного мальчика. Он беседует со своим сыном. Перо его заполняет страничку за страничкой. «Письмо» за «письмом». Первое… второе… пятое…

Это, наверное, очень больно.

Я бывал в доме Андрея Дмитриевича. Я сидел в той комнатке, рабочем кабинете. Я перебирал письма солдата, рассматривал фотографии улыбающегося юноши, я перелистывал тетради, заполненные то прилежным почерком, то невозможной скорописью, понятной только лишь самому автору тех строк да его отцу. Я видел скрипку, на которой его отец для своего сына в свое время музицировал. Я разглядывал рисунки и картины сына, писанные маслом, — пейзажи, наброски, этюды, — они размещены на стенах квартиры.

Как вообще-то все просто, все очень просто — и в жизни и в книге. Жил-поживал мальчишка, звали его Саша, был он как все его сверстники. Пришло время — пошел он в школу, настала пора — стал пионером, потом комсомольцем. Был он, как и полагается, в меру прилежен и в меру шаловлив, был любознательный и настойчивый. Заглядывали в дневник его классный, и пятерки, и двойки, — как без этого…

Читаешь книгу и, зная ее финал с самого начала, невольно задаешься вопросом: но что же в самом деле утвердило его характер, что привело его к тому великому моменту, когда он, солдат, без колебаний и честно выполнил свой последний воинский долг?

Книга дает ответ на этот вопрос. Не сразу, не подряд и не прямо — тем более это убедительно. Крупинки воспоминаний, эпизоды раннего детства и более позднего времени, это подробно написанная юность, наконец. Воспоминания — это в первую очередь воспоминания отца.

Как больно, и как тяжко, и как сладостно, должно быть, все это доставалось писателю!

И как много рассыпано воспоминаний-блесток на страницах писем сына, в его дневниковых записях. «С величайшим волнением и сложным чувством радости и боли за тебя, слитых в одно, перечитываю я эти строки». Так пишет отец в книге.

А мы читаем — и перед нами постепенно возникает обаятельный образ нашего молодого современника. У него есть собственное имя, его зовут Александр, и все-таки имя ему — легион.

Парень, который делал все на совесть. Парень, напрочь отвергший зубрежку, приучивший себя вникать и думать. Работать всегда во всю меру сил своих — и не для того, чтобы со стороны приметили, нет, ему надо быть всегда самим собою.

Вот он впервые неуверенно открывает ленинские «Философские тетради» и старается во что бы то ни стало вникнуть в их глубочайший смысл. Вот он с мальчишеским задором и смелостью спорит с Кантом и «ниспровергает» Канта. Вот в письмах домой он, солдат, просит прислать ему для серьезной работы такие-то книги и в то же время не может не намекнуть, что не прочь получить комплект открыток «Пермь», немножко папирос и совсем немножко сладостей…

Юноша, в жизнь которого с самого детства прочно и властно вошли музыка, поэзия, живопись. Юноша, слабый от рождения, настойчиво и целеустремленно закаляющий себя спортом, «чтобы быть, как другие». Юноша, исполнивший свой солдатский долг. Кто формировал его характер? Школа и пионерия, техникум и комсомол. И, наконец, семья.

При всей трагичности финала и ее тональности книга оптимистична, потому что она — реквием, наполненный светлой грустью. Эту книгу писать было и трудно, и легко. Читать ее тоже и трудно, и легко, — так же, как и говорить о ней. Отгорев жгучим пламенем в сердце писателя и отца, невозвратимая утрата перешла в иное свое качество — стала искусством.

А вы говорите, сударыня… Впрочем, не будем об этом.

Но мне почему-то хочется завершить этот свой рассказ строками из стихов нашего поэта Владимира Радкевича. Может быть, потому, что они — тоже реквием. Реквием по утраченной любви. Но ведь если вдуматься, то и книга, о которой сейчас говорилось, тоже о любви.

Как хорошо сегодня: снег да ветер!

И мне не жаль, что где-то там, далече,

Твоя рука лежит в чужой руке…

Ты — как лесок, что мне попал навстречу

И вот уже темнеет вдалеке…

Надежда Николаевна

Она была прекрасна до самых дней своих последних. Непостижимо, как даже в самую суровую военную пору смогла она сохранить себя. Видимо, это и в самом деле великое умение женщины — оставаться женственной и всегда и вопреки всему нести навстречу людям свою привлекательность, свою обаятельность и свою доброту. А может, вся разгадка в том необъяснимом, что делает женщину лучезарной, — когда она сама вольно или невольно стремится к этому. Женщина лишь тогда поистине прекрасна, когда это получается само собой.

Были в ее жизни праздники, много праздников. Но бывали и тяжкие дни, много тяжких дней. И распределились они, эти праздники и будни, неравномерно. В жизни каждого из нас есть взлеты, спады и перепады. У нее это проявилось особенно.

Поначалу, давным-давно, в молодости, судьба ее баловала. Тонкое воспитание. Хорошее образование. Красивый, умный и состоятельный муж. В те дореволюционные времена он, инженер-путеец, известный в России специалист, мог раскатывать со своей юной супругой чуть не по всему белу свету.

Она знала английский и французский, могла мило пощебетать на итальянском, могла понять немецкий…

Такой она была в давние-давние времена. Дама из российского города Санкт-Петербурга.

Но это было давно.

А для нас она была ленинградка. Такой мы знали