Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

и манят к себе художника. Он не может не ездить, не пробираться по тропинкам с рюкзаком за плечами, он не может не наблюдать мир жадными и восхищенными глазами. И подмечать как художник и литератор.

Книга «Эхо камня Говорливого» дает яркое представление об этих маршрутах и дорогах. Вот поездка на Печору и на Приполярный Урал: веселый и отчаянный народ в экспедиции — эти изыскатели и геодезисты, эти бурильщики и камеральщики, мотористы и шоферы. Они очерчены бегло, но точно, словно острыми карандашными штрихами. Еще поездка: по Койве-реке и описание труда геологодобытчиков… Верховья Вишеры в рассказе «Неспетая песня»… Знаменитый камень Говорливый… Лирический этюд о вроде бы неприметной станции Чикули, мимо которой с такой небрежной торопливостью прогромыхивают дальние поезда… Или вот: стало известно, что при заполнении Камского водохранилища в зону затопления попадают старинные заводы Добрянский, Чермозский, Пожвинский, и вот уже художник в дороге, чтоб повидать, зарисовать, написать их. И — любопытная подробность, деталька, подмеченная литератором в горячих цехах:

«Иногда я нечаянно наступал на что-нибудь и чуть не прожигал подошвы. Не раз я обманывался синим цветом железа, собираясь присесть, но спохватывался, плевал для страховки на пачку — железо шипело… У меня выработалась привычка не наступать в цехе ни на что железное и тем более не садиться».

Нет, не перечислить все те места, где побывал автор и что вошли в его книгу. Урал и Прикамье. Если какой-либо дотошный турист взялся бы за два-три лета пройти по маршрутам художника и литератора Анатолия Тумбасова, руководствуясь этой книгой, он получил бы об Урале и Прикамье самое прекрасное представление. И, думается, с таким же правом и с такой же сладкой болью он мог бы потом сказать словами художника:

«Я прощался с рощей, с перелесками, с полями и уезжал в город. В городе мне долго снилась роща, снились милые проселки, снились березы вдоль тракта, сельские домики с немигающими глазами синих окон, снился зеленый ковер земли… Кое-что у меня осталось в этюдах, многое в памяти, а я снова хотел увидеть природу, да и можно ли насытиться ею? Проселочные дороги не имеют ни начала, ни конца, они бегут от села к селу и зовут художника в путь».

Но главное в его литературных записках, конечно же, как и в рисунке, — это люди. К ним он присматривается с пристальным, особым вниманием и интересом:

«Входят парни, с любопытством осматривают меня, приезжего, а я — их. На ходу замечаю: «Интересные глаза… Выразительное лицо… А чуб какой…» И думаю: «Может быть, придется еще встретиться, порисовать».

В книге «Дрема луговая» собраны миниатюры Анатолия Тумбасова о природе, каждая из них на страничку. Он умеет приметить стертый клюв грача старого, немало на своем птичьем веку потрудившегося, и совсем черный клюв грача молодого. Он умеет рассказать, как постепенно, исподволь накапливается июльская гроза, наваливаясь на заробевшую и трепетную березовую рощу. Он поведает о повадках лесного шутника — зайчишки и о фокусах уличного озорника — воробья. Он опишет полет одуванчика — и так зримо опишет, будто у него это нарисовано. В обыкновенной еловой шишке он разглядит столько необыкновенного и расскажет так заманчиво, что впору удивляться: как же я сам такого не заметил?

Рассказы о природе — но в каждом из них зримо или незримо присутствует человек, в каждом из них звучат интонации автора — художника и литератора. Но и люди в них тоже есть. Вот старая бабушка, она угощает приезжего деревенским завтраком и вкусно приговаривает:

— Семь перемен, а все редька: редька триха, редька ломтиха, редька с квасом, редька с маслом, редька в кусочках, редька в брусочках да редька целиком. — Улыбнулась и еще присказала: — Да приправить хренком, вот будет блюдо — куда с добром. Ильин день прошел, — сообщила она. — А это уж гляди — приосенье. Оттого с утра солнышко, к обеду хмарь, то дождичек, то снова ясно, то ветер с юга, то с севера. И в природе на дню тоже семь перемен…

Мне кажется, в какой-то мере понять Анатолия Тумбасова мне помогли памятная воткинская золотая осень, и кленовые листья, и взбаламученная вода. Буйная в тот день вода, которой все под силу.

Неяркий тихий осенний день. На склонах земляной дамбы и на бетонных кромках, где подходит к обрыву тело гидростанции и водосливная, полно народу. Затопление котлована. Все взоры устремлены сейчас на узенькую глиняную полоску прорыва. На полоске одна-единственная машина. Семь других, сделав свое дело, ушли, осталась только эта. Человек, машина и земля. Но вот человек, развернув свой бульдозер и отпечатав ребристый след на влажной глине, выводит его на прямую. Прицеливается. Это последний приступ. Последняя схватка. Мотор урчит надсадно. Пласт под блестящим ножом закручивается, а затем, поднявшись выше кромки последней преграды, с мягким всплеском сваливается по ту сторону, где его ждет притихшая до поры до времени камская вода. Она становится живой и подвижной. Неслышно перекатывается через бровку и подползает под брюхо железной громадины. Она мягко лижет гусеницы, ленивая и словно ласковая.

И вдруг, почуяв свободу, точно живая, рывком устремляется вниз по откосу — желтая глинистая вода с нежной желто-розовой бахромой.

Машина отступает перед водой, поспешно взбирается на земляной откос. А ручей все шире. Вода размывает, вода съедает песок и глину, ручей превращается в речку, река превращается в водопад. Водопад шумит и рокочет. Взвихренная вода, устремляясь вниз, заполняет одну за другой выемки котлована. Вода несется тугим и упругим потоком через край пролома, изгибаясь и поблескивая. Вода пенится, вода сердится, вода несет на себе щепки, доски, пучки травы, листья. Переваливается сама через себя — и — водопадом, и — брызгами, и — водяной пылью, вниз, вниз, по склону, туда, к бетонным быкам плотины, что ждут ее, воду, насупясь.

Потоки, клокочущие и живые, снуют по днищу котлована, зигзагами из стороны в сторону, но все вниз и вниз, перекатываются клочья желтой бешеной пены. Потоки гремят, бушуют, кружатся, завихряются — и все ближе, все ближе к бетону.

А люди, а люди! Люди с откосов бегут по краям потока, забыв про все на свете, кроме вот этой воды. Люди кричат, перекликаются, шумят. Беспредельная радость охватывает людей. И мы с Анатолием тоже со всеми вместе, мы забыли про свои карандаши и блокноты. Да они и не нужны в такую минуту.

Но вот первая волна ударяется о бетон плотины. Ударяется — и с шумом и плеском отлетает, откатывается, взвихренная, ленная. Откатывается и вновь налетает с новой силой, и вновь откатывается, и разливается все