Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

«скот» делаются неважны известные колебания среди этимологов, некоторые из которых высказывались в пользу самостоятельности славянского слова либо даже его первичности по отношению к германскому: Ильинский, 1916, с. 281-288; Мартынов, 1987, с. 28-29; и др.), выглядит предпочтительнее, так как учитывает ярко выраженную ареальность славянского слова в значении «деньги». Кстати говоря, вторичное семантическое сближение этих двух древнерусских омонимов и могло стать причиной того, что форма singularis стала господствующей при употреблении термина в собирательном смысле — ведь др.-русск. скотъ «скот» по определению collectivum, а в значении singulativum функционирует его производное с соответствующим формантом: скотина.

Из какого же языка было заимствовано др.-русск. скотъ «деньги»? Из готского ли, в котором skatts засвидетельствовано как перевод греч. δενάριον «денарий» (Feist, 1939, s. 429), или из древнескандинавского? Письменная фиксация скандинавских языков происходит относительно поздно, и потому неудивительно, что уже в самых ранних текстах мы застаем др.-сканд. skattr в продвинутом значении «имущество, подать» (de Vries. 1962, s. 486). В древнеанглийском sceattas именовались английские серебряные монеты, чеканившиеся с самого раннего средневековья и впервые упоминающиеся уже в законах короля Этельберта 601/4 г. (Liebermann, 1, s. 4; Jesse, 1924, s. 7, №21; Luschin von Ebengreuth, 1919b, s. 91). а это позволяет думать, что и древнескандинавскому было нечуждо это значение: английский sceatt в первой половине VIII в. имел широкое хождение на западе Балтики (Callmer, 1984; ср. попытки количественно оценить древнеанглийский чекан VIII в. в десятки миллионов монет [Metcalf. 1965. р. 478-479; idem, 1967, р. 354] и их критику: Grierson. 1967, р. 153-160), а во второй половине IX в. и на рубеже IX–X вв., как предполагают (Metcalf, 1984, р. 159-164; idem, 1985, s. 3-10), даже чеканился в Дании: в Хедебю или Рибе. «Скандинавская версия» представляется нам более вероятной, так как от заимствования из готского следовало бы ожидать более широкого (общеславянского) распространения, чего в данном случае нет. Так или иначе, позволительно предполагать, что не позднее начала проникновения варягов в Восточную Европу, т. е., весьма огрубленно говоря, не позднее рубежа VIII–IX вв., здесь стало известно герм. skatt- в качестве названия серебряной монеты. Это было бы тем более естественно, что сама активизация притока скандинавов в Восточную Европу объяснялась появлением здесь арабского серебра (неновая мысль, которую в последнее время не устает подчеркивать американский исследователь Т. Нунэн, см., например: Noonan, 1986, р. 321-348). В то время, а особенно в последующие десятилетия, оно (серебро) было представлено практически только одной монетой — куфическим дирхемом, который скандинавы и назвали привычным термином, впоследствии перешедшим также в восточнославянский.

Если наше предположение верно, то др.-русск. скотъ первоначально было наименованием дирхема, т. е. — фракции гривны, которая (фракция) в XI в., в эпоху кодификации «Русской Правды», называлась, как мы знаем, ногатой. Когда же и по какой причине произошла смена названия? На этот вопрос ответить нетрудно, учитывая известную арабскую этимологию др.-русск. ногата — «отборные, хорошие монеты». В. Л. Янин также пришел к выводу, что термин «ногата» возник не сразу, а только на известном этапе существования древнерусской денежно-весовой системы и его появление, по убедительному предположению исследователя, было связано со значительным ухудшением качества чеканки дирхемов, которое наблюдается с последней четверти IX в. (В. Л. Янин пишет о 910-х гг.) и, все более прогрессируя, приобретает катастрофический характер со второй трети X в. Однако дальнейшие заключения В. Л. Янина, будто название «ногата» служило для обозначения возникшей на древнерусской почве фракции гривны в 68 г — тяжеловесного дирхема ок. 3,4 г, выглядят шаткими. Их слабость в том, что причина и следствие разнесены по разным языкам: монеты весом ок. 3,4 г, в рамках гипотезы В. Л. Янина, имели значение как весовая категория только на Руси, но названы были «со стороны» арабами, и уже это арабское название было заимствовано затем в древнерусский язык. Зачем было арабам придумывать какое-то особое название для специфически древнерусской весовой группы дирхемов? Зачем на Руси было дожидаться, пока в арабском языке возникнет такое название, чтобы заимствовать его, вместо того чтобы дать новой фракции гривны свое собственное наименование? В предлагаемой нами схеме, напротив, термин «ногата» обозначает дирхемы с привычным весом стандартного дирхема IX в., которые приходилось выделять и на древнерусском, и, конечно же, в первую очередь на собственно арабском рынке, отбирая их из общей массы часто значительно более тяжеловесных монет. Было бы естественно, если бы такие отборные экземпляры получили у арабов название ногаты (← араб. nakd «полноценная монета, наличные деньги»: Баранов, 1976, с. 833), которое затем проникло и на Русь. По этой причине примерно в середине X в. старое древнерусское название стандартного дирхема в 2,9-3,0 г «скотъ» было вытеснено заимствованным из арабского термином «ногата». Древнерусские купцы, которым уделено столь большое внимание в «Раффельштеттенском таможенном уставе», принесли в баварское Подунавье навыки счета весового серебра — по 20 долей в привычном для баваров тяжелом солиде. Этот счет и закрепился здесь в виде локального восточнобаварского варианта, в отличие от собственно баварского счета 1 солид = 30 денариям. Вместе с самой 1/20 долей солида было заимствовано, что понятно, и ее древнерусское название: др.-русск. скотъ → вост.-бав. scoti.

Предполагаемая нашей гипотезой хронология событий (в течение IX в. — возникновение в восточнославянском лексемы скотъ как названия дирхема и не позднее последних десятилетий IX в. — проникновение этого термина в восточнобаварские говоры) вполне согласуется с хронологией перехода ă→ŏ в восточнославянских диалектах, насколько она поддается установлению. В целом этот общеславянский фонетический процесс датируется VIII–IX вв. (Бирнбаум, 1987, с. 101, 186), но в различных областях Славянщины он происходил в различное время. Если, скажем, в славянских диалектах Юго-Восточной Европы формы с о мы застаем уже в самом начале IX в. (см., например, племенное название тимочан, засвидетельствованное в 819 г: ср.-лат. Timociani ← греч. Τίμακος·: Ann. reg. Franc., p. 149-150; Schramm G., 1981b, s. 146-147), то у восточных славян лабилизация краткого а, как и многие другие общеславянские фонетические преобразования, имела место позже. Во всяком случае, ее претерпели отдельные скандинавские личные имена, проникновение которых в восточнославянский, разумеется, нельзя датировать временем ранее IX в. Так, например, др.-сканд. *Ingvar(a)r дало др.-русск. Иворъ (зафиксировано в договоре с греками 944 г: ПСРЛ, 1, стб. 46; 2, стб. 35), а др.-русск. корлязи «жители Франкской державы» (там же, 1, стб. 4; 2, стб. 4) ← герм. Karling- вошло в речевой обиход восточных славян заведомо позже, чем др.-русск. король ← герм. Karl, т. е. не ранее примерно середины IX в.,