Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

и металлических, т. е. термин «куны» выступает здесь в том же значении, что и в проложном сказании о построении церкви св. Георгия. Дополнительным подтверждением тому, что дирхем — это именно ногата, служит соотношение 20 скотов = 1 тяжелый золотой солид, с которым мы столкнулись, анализируя денежный счет «Раффельштеттенского таможенного устава». Как мы сейчас постараемся показать, и такое соотношение, и само название «скот» были заимствованы из Руси, что, ввиду датировки «Устава» 904/6 г., свидетельствовало бы о существовании подразделения древнерусской гривны на 20 частей уже в IX в.

Напомним, что происхождение термина д.-в.-н. scoti остается невыясненным. По своей морфологической структуре он представляет собой форму nominativus singularis древневерхненемецких имен мужского рода с основой на -ja типа hirti «пастух» (см., например: Schmidt W., 1969, s. 203). Показатель номинатива в этой парадигме как уже говорилось, весьма архаичен, и его сохранение и в «Раффельштеттенском уставе», и в «Грацской глоссе» может служить свидетельством древности оригиналов и верности списков (единственная рукопись «Устава» относится к середине XIII в.: Назаренко, 1993б, с. 59; см. также главу III). Этот морфологический вариант встречается и в более поздних текстах: scothen (accusativus pluralis, 1123/47 г., Зальцбург: Salzb. UB, 1, s. 600). Вместе с тем — и это важно — среди таких более поздних упоминаний имеются и варианты термина, оформленные по другим морфологическим моделям: по парадигме masculina на -а («твердое» склонение) типа д.-в.-н. tag «день» или даже по парадигме feminina на -о типа д.-в.-н. erda «земля»; см., например: «pro duobus schot» (1239 г., Тироль) или «c[entum] scotas» (accusativus pluralis, ок. 1200 г.) (Luschin von Ebengreuth, 1919a, s. 151). Неустойчивость морфологического оформления слова недвусмысленно указывает на его заимствованный характер. На ту же мысль наводит и ярко выраженная ареальность его распространения: мы имеем дело с восточнобаварской лексемой. И, наконец, последнее: термин не поддается этимологизации на германской почве, вернее сказать — он не имеет чисто германской этимологии. Смысл этого уточнения станет сейчас ясен.

Так как scoti означал стоимость, соответствовавшую стоимости серебряной монеты, то первым делом напрашивается сближение термина с общегерманским по происхождению названием серебряной монеты или — реже и уже в переносном смысле — названием имущества, дани, платежа: гот. skatts, др.-сканд. skattr, др.-англ. sceatt, др.-сакс. skat и др. Однако, несмотря на очевидное сходство, непосредственное включение scoti в этот ряд невозможно по формально-лингвистическим причинам. Во-первых, в таком случае была бы совершенно необъяснима огласовка основы -о- вместо отчетливо зафиксированного всеми германскими формами -ă-. Во-вторых, если бы д.-в.-н. scoti был действительно потомком герм. *skatta на баварской почве, то он обязан был бы выглядеть как scaz: -tt- дал в древнебаварском аффрикату [ts] (на письме «z») не позднее начала VII в. в ходе так называемого второго верхненемецкого передвижения согласных (Schmidt W., 1976, s. 175-176). Эта последняя форма и в самом деле засвидетельствована южнонемецкими памятниками уже с VIII в. — например, знаменитым глоссарием «Аброганс», где служит переводом для латинского термина «денарий»: «dinarius — scaz» (Steinmeyer — Sievers, 1, s. 112-113.33); ср. соврем. нем. Schatz «сокровище». Остается предположить, что scoti восходит к герм. *skatta не прямо, а опосредованно и попал в восточнобаварские говоры уже после завершения второго передвижения согласных, предварительно преломившись через какую-то языковую среду, для которой характерен переход ă→ŏ Такой переход, как известно, является типической особенностью славянских языков.

Идея о заимствовании в древнебаварский славянского термина *skotъ в значении «имущество, деньги» представляется плодотворной. Ввиду распространения лексемы на баварско-славянском пограничье первым делом возникает предположение об обратном заимствовании в древнебаварский из соседних славянских диалектов (например, из чехо-моравских), но эту мнимо естественную мысль приходится сразу же отбросить. Причина не только в том, что в таком случае пришлось бы допустить недопустимо раннее (не позднее VI в.!) первоначальное заимствование германского термина в эти диалекты. Важнее другое, на что исследовавшие славянское слово *skotъ, насколько нам известно, почему-то не обращали должного внимания: эта общеславянская лексема имеет значение «деньги» только в древнерусском языке. Именно в таком специальном значении (а не в расширительном и якобы первоначальном значении «имущество») термин неоднократно встречается в древнейших памятниках восточнославянской письменности XI–XII вв.: «Краткой Правде» (причем в древнейшей ее части), «Поучении Владимира Мономаха», «Повести временных лет», договоре Новгорода с немцами 1191/2 г. (Срезневский, 3, стб. 388, ст. «скотъ») и, что замечательно, всегда в собирательном смысле: «Начаша скот събирати от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен» (ПСРЛ, 1, стб. 143; 2, стб. 130-131). Уже в это время термин «скот» соседствует с более распространенным термином «куны» в том же обобщенном значении «деньги», а затем и вытесняется этим последним.

Сказанное позволяет думать, что др.-русск. скотъ в значении «деньги» уже к моменту фиксации в письменных источниках было пережиточной лексемой. Ее первоначальное значение, разумеется, не обязано было быть собирательным; более того, оно, вероятнее всего, таковым не было, как показывает эволюция значения в аналогичных случаях: куна «денежно-весовая единица» → куны «деньги», деньга «мелкая серебряная монета» → деньги и т. п. То обстоятельство, что в качестве collectivum использована форма единственного числа скотъ, а не множественного, как в случае с куны, деньги, не может служить препятствием для такой аналогии, тем более что эпизодическое употребление singularis вместо pluralis в собирательном смысле зафиксировано и применительно к термину «куна»: ср. выражение «черная куна» как обозначение государственного налога («...а то земли новгородцкие; а в то ся тебе, честному королю, не вступати, а знати тебе своя черна куна ... А черна куна имати ти по старым грамотам»: ГВНП, №77, с. 131, договор Новгорода с великим князем литовским Казимиром IV от 1471 г.). Тем самым собирательный смысл др.-русск. скотъ «деньги» никоим образом нельзя рассматривать как аргумент в пользу бытующей его этимологии, согласно которой это слово производно от общеслав. *srotъ «скот, животные» через промежуточную ступень «богатство, имущество вообще», подобно латинской паре pecus «скот» : pecunia «деньги» (ср., однако, сомнения Э. Бенвениста: 1995, с. 51-60) (как и во многих других случаях, здесь у истоков стоит идея Η. М. Карамзина: 1, примеч. 477); ограниченность же употребления лексемы *skotъ «деньги» рамками древнерусского языка прямо противоречит такой этимологии. Поэтому считаем единственно приемлемым предположение о заимствовании др.-русск. скотъ «деньги» из германских языков, отделяя его как омоним от слав. *skotъ «скот». Такая модификация распространенной этимологии, генетически объединяющей оба значения и квалифицирующей слав. *skotъ как германское заимствование (Фасмер, 3, с. 655, ст. «скот»; при отделении др.-русск. скотъ «деньги» от слав. *skotъ