Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

поскольку последнее еще оказалось захваченным метатезой плавных, а первое — уже нет (Schramm G., 1980, s. 328-329). Следовательно, др.-сканд. skattr, будучи заимствовано в восточнославянские диалекты в течение IX в., успело принять участие в переходе ă→ŏ, который к концу этого столетия был уже свершившимся фактом, что видно из некоторых имен русских послов в договоре с греками от 911 г.: Карлы (не **Корлы или **Королы), Руалдъ (от древнескандинавского имени на -aldr) а не **Руолдъ или **Рулодъ (там же, 1, стб. 33; 2, стб. 23). Поэтому-то в «Раффельштеттенском уставе» фигурирует уже форма с -о- — scoti (эти наблюдения, к слову сказать, выводят нас на вопрос о языке, на котором говорили древнерусские купцы, приходившие в Баварскую восточную марку; см. подробнее в главе I). Г. Шрамм (Schramm G., 1980, s. 329; idem, 1982b, s. 278, Anm. 20) датирует переход ă→ŏ в восточнославянском периодом между 912 г. и серединой Х в., исходя из др.-русск. Игорь ← др.-сканд. *Ing(h)arir и Ίγγωρ у Константина Багрянородного (Const. DAI, cap. 9.5, 1967, р. 56; 1989, р. 44), но такая датировка представляется неоправданно поздней, так как относить проникновение древнескандинавского прототипа имени «Игорь» именно к 912 г., когда, по летописной хронологии, состоялось вокняжение в Киеве Игоря, нет оснований.

Некоторое противоречие с выдвинутой нами гипотезой происхождения вост.-бав. scoti можно было бы усмотреть в том, что этот термин и др.-русск. скотъ имеют разные типы основ: в первом случае— на -ja, во втором — на -а. Но это противоречие кажущееся. Выше уже указывалось, что среди вариантов лексемы scoti есть и оформленные по типу на -а — schot и т. п. Здесь имело место разнообразие морфологических типов, которое застаем и в другом южнонемецком заимствовании того же времени из древнерусского — этнониме «русь, русин»: при наличии «слабых» вариантов типа д.-в.-н. *Rûz(e)o → с.-в.-н. Rûze, Riuze, Reuze, исходом основы близких древнерусскому оригиналу русь, существовали и «сильные» варианты типа Rûz (см. главу I). Форма scoti могла испытать стороннее влияние широко известного в Центральной Европе того времени (вследствие активности ирландской миссии) этнонима д.-в.-н. Scoti «ирландец». В этом смысле показательно, что название денежной единицы орденской Пруссии Schöter, являющееся продолжением исследуемого нами восточнобаварского термина (заимствование совершилось, вероятно, в конце XII—начале XIII в., когда Орден пребывал в Венгрии, а в Вене находился орденский дом), оформлено по модели на д.-в.-н. -âri → с.-в.-н. -ære, -ere, типичной для верхненемецких этнонимов, как и модель на -ja.

Сказанное достаточно отчетливо демонстрирует, что гипотеза о древнерусской гривне как счетном солиде по своему происхождению не только естественно объясняет возникновение на Руси счета 1 гривна = 20 ногатам, но попутно приводит к решению ряда других вопросов, до сих пор остававшихся безответными. Однако картина становления древнерусской денежно-весовой системы будет неполной, если не уделить должного внимания другому подразделению гривны — 1/25 ее части, куне. Мы уже говорили, что взаимная некратность ногаты и куны указывает, вероятно, на их генетическую разнородность; их объединяет одно: и та, и другая служат подразделениями гривны. Ввиду происхождения самой гривны из обстоятельств пересчета золота в серебро и обратно, возникает подозрение, что не только ногата, но и куна так или иначе связана с системой такого пересчета. Действительно, и в данном случае идея о гривне как солиде снова дает ключ к отгадке.

* * *

В древнерусских письменных источниках домонгольского времени термин «куна» постоянно употребляется в значении денежной единицы: «Вдале есмь Гюрьгевицу без девяти кун 2 гривьне» (Арциховский — Борковский, 1958, №119, стратиграфическая дата 1110—1130-е гг.), «Начата скот събирати от мужа по 4 куны, а от старост по 10 грив[ьн]» (ПСРЛ, 1, стб. 143; 2, стб. 130-131), «...а от 12 гривну емъцю 70 кун» (РП, с. 400) и т. п. Значительно реже это слово встречается как обозначение меха куницы, шкурки: «Ты же облачишися и ходиши в паволоце и в кунах» (СДРЯ, 4, с. 330, ст. «коуна», сборник конца XII—начала XIII в.). Вместе с тем, в связи с повсеместным и широким распространением термина «куница» как обозначения куньего меха в роли платежного средства в так называемый безмонетный период («...а дасть мне оброка на год 5 куниць» [АСЭИ, 3, №238] и др.: СДРЯ, 4, с. 331, ст. «коуница») едва ли можно сомневаться, что и более раннее др.-русск. куна «денежная единица» этимологически восходит к названию пушного зверька, а его возникновение объясняется практикой употребления куньих мехов в качестве платежного средства в глубокой древности — во всяком случае, никак не позднее появления в Восточной Европе импортной звонкой монеты. О подобной практике есть и письменные свидетельства. Наиболее раннее из них — сообщение арабского географа Ибн Русте (начало X в.) о волжских булгарах: «Главное их имущество — куницы. У них нет денег ... дирхемы у них — куницы» (Хвольсон, 1869, с. 24-25; Заходер, 2, с. 34). Изложенное мнение является практически общим среди этимологов (Фасмер, 2, с. 417, ст. «куна I»), и останавливаться на нем не было бы нужды, если бы отождествление первоначальной куны с дирхемом, свойственное и Η. П. Бауеру, и В. Л. Янину, не провоцировало на возрождение совсем иной точки зрения, согласно которой др.-русск. куна «денежная единица» было заимствованием др.-фриз. сопа, соепе «монета». Эта точка зрения не нашла поддержки у специалистов-этимологов (речь может идти разве что о заимствовании в обратном направлении: см. литературу, приведенную в указанной только что статье словаря М. Фасмера, а также: Rohwer, 1937, s. 6-7), не можем согласиться с ней и мы: она, во-первых, без необходимости осложняет вторичной омонимией и без того ясную картину, а во-вторых, не объясняет всей совокупности фактов. Хотя термин «куна» в значении денежной единицы не носит, в отличие от слова «гривна», общеславянского характера, он, тем не менее, известен не только древнерусскому, но и хорватскому языку (ЭССЯ, 13, с. 102-104, ст. «*kuna I»). Предполагать и здесь независимое от древнерусского заимствование из древнефризского языка, разумеется, никто не станет, а вот типологическое сходство выглядит более чем вероятным ввиду совершенной естественности семантической эволюции куна «название меха» → куна «платежное средство». Таким образом, приходится заключить, что изначальным значением др.-русск. куна в значении «деньги» было «стоимость (вероятно, в серебре) шкурки куницы».

Полученный вывод перестанет быть трюизмом только в том случае, если нам удастся определить, какова же именно была эта стоимость. Некоторые данные на этот счет имеются.

Обратимся к двум древнерусским документам XIII в. — уже известному нам смоленскому договору с Ригой и Готским берегом