Висконти. История и миф. Красота и смерть - Андрей Степанович Плахов

Висконти включает в контекст фильма тему рокового влияния сладких и вязких вагнеровских чар — и на злодеев, и на жертв, и на бюргеров, и на мыслителей и художников. Его не избегли ни Ницше, ни Манн, ни Шпенглер, проницательно предрекший и философски обосновавший взлет нацизма в работе под названием «Пруссачество и социализм». Томас Манн в «Страданиях и величии Рихарда Вагнера» отдает дань чувственно-романтическому соблазну: «Никогда не забуду впечатления, которое на меня при первом моем посещении дворца Линдергоф, любимого местопребывания душевнобольного и алкавшего красоты короля Людвига, произвело это преобладание ночи, выраженное там в пропорциях покоев. Жилые, предназначенные для дневного пребывания помещения… невелики и сравнительно скромны, заурядные комнаты. Лишь один зал в нем, огромных сравнительно размеров, отделан позолотой, обтянут шелком, обставлен с громоздкой пышностью. Это — спальня с увенчанной балдахином, роскошно убранной кроватью, по обе стороны которой высятся золотые канделябры: настоящий дворцовый зал для празднеств, посвященных ночи». Отмечая, что «Тристан и Изольда» вписывается в круг этих ритуалов, Манн в то же время дает суровую оценку вагнеровской опере, видя в ней сладострастное разжигание гордыни духа, темных, иррациональных «ночных» начал — вопреки идеям философии Просвещения — и даже прямо сопоставляет с гитлеризмом. Эти идеи в конце XIX века подпитывали и пангерманизм, хотя сам Людвиг как раз был к нему равнодушен. Баварский король хотел поднять повседневность до высей мифа. Взойдя на трон восемнадцатилетним, он презирал своих соотечественников-филистеров, привыкших все жизненные явления мерить деньгами, сиюминутной выгодой. Говорил: «Я верю в бессмертие души и в божью справедливость. Я прочел много книг о материализме; человек никогда им не удовлетворится». Как бы это ни было верно, не менее очевидно, что страна, которой правил Людвиг, нуждалась в экономическом гении и политическом лидере не меньше, чем в духовном вожде. Но ни первого, ни второго не нашлось, а третий оказался фигурой весьма специфической: костер его культуртрегерских амбиций не мог обогреть соотечественников с их приземленными бытовыми нуждами.

По словам его кузины Елизаветы, австрийской императрицы, в которую он был по-юношески влюблен, Людвиг «окружил себя призраками: Вагнер — это призрак причастности к чему-то великому, я — призрак совершенной любви». Висконти и согласен с этим, и не согласен: да, искусство и любовь призрачны, и однако это самые могучие движущие силы всего сущего, а призраки способны материализовываться, мифы — воплощаться. Так режиссер интерпретировал жизнь и судьбу баварского монарха, отдав его роль Хельмуту Бергеру, а Елизаветы — Роми Шнайдер, двум актерам, которые вошли в культурную мифологию XX века.

Исторический Людвиг — по характеристике кузины, «самый красивый король Европы, что, впрочем, несложно» — был анахроничной, но для многих привлекательной тенью абсолютизма. Именно тенью, контрастным отражением: если Людовик XIV — Король-Солнце, то Людвиг II Баварский — Король-Луна. Уже при жизни он был легендарным героем позднего романтизма и раннего декаданса, любимцем Верлена. Век спустя Людвиг, как и Елизавета-Сисси, стал персонажем масскульта и сувенирной продукции, мишенью многомиллионной армии туризма. Висконти возвращает его уцененной личности возвышенный и фатальный ореол. Режиссер видит в нем не безумного вырожденца, а слишком поздно явившегося на свет властителя века Возрождения: ни для Медичи, ни для Висконти, какими они были пятьсот лет назад, места больше нет. Висконтиевский Людвиг, в главном совпадающий с историческим, хотел найти счастье в невозможном, жить в мире абсолютной истины и красоты. Он, будучи монархом, позволял себе не замечать пошлые мелочи и условности — например, «глупую войну», в которую оказалось ввязано его королевство, ничего общего не имеющую с подвигами Зигфрида и Лоэнгрина. Людвиг первым бы вышел на рыцарское поле боя, но стал убежденным пацифистом, глядя на современную бойню. Тем более глупую, что он знал: не только союзники-австрийцы, но и враги из Пруссии, которые вскоре подчинят себе Баварское королевство, — «наши родственники». И горько резюмировал: «Все происходит в кругу семьи — войны, браки… Мы — кровосмесители и братоубийцы». Осколок монархической Европы, он чувствовал приближение ее финала, а противовесом этому служило искусство.

Искусство, как известно, требует жертв: Людвиг принес в жертву самого себя. Искусство требует денег: Людвиг заплатил сполна за свои сказочные замки, за мелагоманские постановки опер Вагнера, за ударные стройки Байройта; даже оплатил старые долги композитора, опустошив государственную казну. Он презирал деньги, в сущности не зная им цены.

Граф Дюркхейм, единственный товарищ Людвига, до конца сохранивший ему преданность, пытался объяснить королю его основную ошибку: «Надо обладать смелостью, чтобы ощутить свое родство с посредственными и слабыми людьми». Говорил, что в этом мире нет невинных, и никто не может взять на себя право судить других. Что монарх, который бросил своих солдат, это не монарх. Что нельзя найти счастье вне законов, по которым живут простые люди. Ведь власть монарха ограничена пределами человеческого сообщества, и кто пойдет за ним, нарушая эти пределы? Только те плебеи и распутники, кто понимают свободу как свободу от моральных ограничений.

Это же внушал своему прихожанину Людвигу его духовник, отец Гоффман. Монарх должен быть таким, как его подданные, ну не может он никак быть другим. Он должен жениться. Невесту ему уже подобрали, это его кузина — только не Елизавета (та давно замужем за императором Францем-Иосифом), а ее родная сестра Софи, ничуть не хуже, красавица и тоже поклонница Вагнера, любит петь арию Эльзы из «Лоэнгрина». В темноте спальни все тела похожи. Король должен родить наследника — должен, как каждый гражданин, и даже больше, чем другие.

Но Людвиг не внял мудрым наставлениям и добрым советам. Хоть и пытался. Представил свою невесту Вагнеру. Получил благословение на брак от своего кумира. И все равно разорвал помолвку, которая, по его признанию, оказалась «утомительнее военной кампании». В реальности эта история выглядела несколько иначе, что не прошло мимо внимания кинематографистов: например, снятый уже в наше время телефильм «Софи» подробно рассказывает о других, параллельно пережитых баварской принцессой любовных драмах. Но суть отношения к ней Людвига это не меняет: даже ее увлечение «Лоэнгрином» в глазах короля было профанацией. В ней не было священного огня, который пылал в ее сестре — несмотря на ироническое отношение Сисси к «саксонскому гному» (манновская характеристика Вагнера). Король Баварии — как Томас Манн, как Висконти — был мучим демонами гомосексуальности и не смог победить их. Это стало ясно, когда Людвиг случайно увидел купающегося в озере вблизи замка Берг обнаженного слугу. Уже в состоянии распада монарх проводил время в компании красивых юношей в своем сказочном замке Линдерхоф, в гроте Венеры (привет от