Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

в него только не вкладывают, и на эту тему написаны тонны трудов. Откуда взялась субъективная реальность? В квантовые щели пролезла? И где она? Внутри клетки, внутри любой клетки, внутри каких-то особых клеток? Далеко ли эта сеть раскладывается?

Перехожу к языку. Человеческий язык – это не просто одна из коммуникационных систем, как, по крайней мере, гуманитарной части аудитории известно. Коммуникационные системы есть абсолютно у всех, но, судя по всему, системы других биологических видов представляют собой другую историю, потому что они иначе устроены. Но здесь я делаю эффектную паузу и говорю: «насколько мы знаем». Есть основания считать, что в коммуникационных системах животных есть какой-то вид грамматики, понимаемой широко, и тем не менее… Я являюсь ученицей Григория Викторовича Гершуни – одного из основателей сенсорной физиологии в нашей стране, работала в его лаборатории. Было время, когда мы занимались распознаванием человеком коммуникационных сигналов животных. Это были обезьянки Cebuscapucinus. Уже тогда, в семидесятые годы, было показано, что эти сигналы могут быть адекватно оценены, и что совсем поразительно – могут быть описаны с помощью систем транскрипции, которой описываются только артикулируемые звуки. Это при том, что нет в физической структуре этих сигналов того, что могло бы так описываться. Они могли быть описаны как речеподобные, транскрибированы и так далее. И тогда у нас появилась безумная идея: не найдем ли мы какие-нибудь протофонемы или что-то, из «чего» эти сигналы построены? Ничего мы не нашли, но это не означает, что их нет. Уже показано, что у певчих птиц есть определенный набор нот, из которых они выстраивают свои «песни», – а это уже тянет на очень серьезную аналогию с человеческим языком или, точнее, его предвестниками…

Всем известно об отделах в мозге, которые связаны с речью. С одной стороны, каждая клиника мира имеет дело с тысячами случаев повреждений зон, которые приводят к хорошо известным афатическим нарушениям. С другой стороны, если с помощью томографа посмотреть на работу мозга здоровых людей, мы увидим процессы обеспечения восприятия, классификации, рабочей памяти, долговременной памяти, ассоциативные процессы и так далее – все это понятно, но мы также увидим, что эти процессы абсолютно нестабильны: то, что вы получаете сегодня, завтра у того же человека не получите.

С позиции современных знаний я с умилением и огорчением вспоминаю, как в самом начале пришла к Святославу Всеволодовичу Медведеву с идеей посмотреть, как идут регулярные и нерегулярные языковые процессы в мозгу, я ему что-то докладывала, он посмотрел на меня с сожалением и сочувствием и сказал: «Вы что, правда думаете, что мы найдем разные участки, которые занимаются этим и этим?» Я даже не вполне осознала серьезность того, что он мне говорит. Потом только до меня дошло. Допустим, мы зададимся вопросом: где в мозгу расположена собака? Понимаю весь идиотизм формулировки вопроса, это специально… Я имею в виду концепт собаки – как концепт, и собаку – как конкретную вашу собаку, и собаку – как слово, и собаку – лающую, и собаку – с которой полно хлопот… еще тысяча всего. Так вот все это «рассыпано» по мозгу, и ответ заранее известен – серьезных, независимо от того, о чем мы спрашиваем. Раньше из серьезных статей и работ мы знали, что, скажем, глаголы находятся в левом полушарии, мне это сейчас смешно говорить, а существительные – в правом. Ничего такого нет! Потом мы стали говорить: сами действия находятся тут-то, а слова, обозначающие эти действия, находятся тут-то… И это не так! Слова – там же, где действия, которые они обозначают. Согласно современным позициям, семантика, то бишь смыслы, «переигрывают» все остальное, поэтому, когда задается вопрос, где там синтаксис и где какой синтаксис, а где, скажем, сам словарь, – вопрос, опять-таки, неправильно задан, потому что смыслы «перекроют» все это вместе взятое. Значит, почему-то для мозга содержательные вещи, так сказать, прагматика и смыслы важнее способов, которые это обслуживают.

Работы, которые ведутся на тему Brain and Language, включают и широкую тему, которая носит название «Ментальный лексикон». И хотя «лексикон» – это примерно «словарь», но на самом деле этот термин обозначает отнюдь не только «словарь», а вообще – то, как язык устроен в мозгу: как там «хранятся» слова – «целиком», «кусками» (то есть отдельно суффиксы, отдельно префиксы, отдельно корни), они хранятся семантическими полями, они хранятся на букву «К» все вместе, или то, что «собака» – в одном месте, то, что «огурцы» – в другом месте? Как все это хранится в памяти, как вынимается из памяти, что хранится в оперативной памяти в данный момент – в момент процесса, а что хранится и как извлекается из долговременной памяти? В широком смысле – как это вообще все устроено?

И тут опять встает вопрос о сетях или модулях, который по-прежнему дискутируется в лингвистике. Поэтому такая невероятная в последние годы популярность исследований детей, у которых не нарушено ничего, кроме языка, – детей, у которых память в порядке, интеллект, вообще все в порядке, кроме одного – они не могут освоить свой родной язык, что делает с легкостью любой здоровый ребенок до трех лет, и его этому никто не учит. И тогда сторонники модулярной системы говорят: ну вот, получите – у него языковой модуль «полетел». О некоторых модулях, тем не менее, говорить можно, но не в нейрофизиологическом смысле, а для простоты изложения. Это лексикон, очень сложно организованный, потому что слова могут «храниться» и «частями», и «целиком», и, более того, будучи включенными в целые выражения или даже тексты. Что-то вроде «не в свои сани не садись» – можете не сомневаться, «хранится» единым «блоком». Да, и, конечно, это еще некие «вычислительные» процедуры. Нужно иметь в виду, что по сложности организации, если и можно сравнить язык с чем-нибудь, так это с самим мозгом. Это невероятно сложный феномен и требует огромных «вычислительных» (за слово «вычислительных» я прошу прощения, потому что это может быть что-то другое) процедур, мощностей огромных, которые одновременно обеспечивают все это.

Более того, когда речь идет о восприятии, нужно еще «расчленить» звуковой поток. Когда мы имеем дело с письменным текстом, у нас есть спасительные пробелы, мы хоть знаем, где чего закончилось… А вот если записать то, что я сейчас говорю, а говорю я с большой скоростью, и снять спектрограмму или осциллограмму, вы увидите, что там творится, – нужно несколько лет учиться для того, чтобы суметь найти концы-начала. Самое «неприятное» в языке, что меня просто расстраивает, – язык устроен так, что в нем ни одна единица никогда не равна себе, там нет постоянных единиц. Это иллюзия, что слово