Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

«стол» обозначает стол, – оно обозначает тысячи вещей, в зависимости от того, когда, где, кем, с какой целью сказано, что было до этого, какой контекст, каких позиций придерживаются говорящий и слушающий, и так далее. Получается, что мы имеем дело не только с некими списками, которые к тому же еще и непостоянные, «куски» как бы этих единиц одновременно попадают как бы в разные списки? Например, слова «на тему лошадей», как всякий помнит из чеховского рассказа «Лошадиная фамилия», – «копыто», «тройка», «уздечка», «мерин», «гнедой» и так далее. То есть все единицы – члены разных «сообществ». Всегда. И от контекстов зависит практически все.

Ну и, конечно, прагматическая система, которая обеспечивает связь с реальностью, если мы вообще признаем такого рода связи. Эти «модули» («модули» здесь лучше в кавычках) взаимодействуют.

Как представлены слова в ментальном лексиконе? Я уже говорила, что обработка, хранение, извлечение лексических единиц – это разные процессы, – и это нам доказывают клинические данные. Сейчас существуют два основных вопроса, так называемые односистемный и двусистемный подходы к организации ментальных процедур, связанных с языком.

Двусистемный подход подразумевает то, что идет от Хомского, и, соответственно, люди математически и структурно ориентированные говорят, что у нас есть чуть ли не врожденные лингвистические правила. (Но хочу сказать, когда мы говорим о врожденности языковой способности, мы не имеем в виду английский, французский, китайский языки, а мы имеем в виду универсальные механизмы, которые характерны не просто для Homo sapiens, а Homo loquens – все люди имеют некие врожденные механизмы, с помощью которых каждый ребенок в состоянии овладеть любым языком Земли, что принципиально важно, как своим родным.) Вот, значит, есть некие универсальные механизмы, и по мнению сторонников двусистемного подхода на основе этих универсальных механизмов и существуют некоторые пласты в языке, которые не поддаются алгоритмам и которые нужно просто запомнить. Условно говоря, «двусистемный» в данном случае обозначает, что в языке есть вещи, которые строятся с помощью процедурной памяти, а есть вещи, которые никак не строятся, – они «лежат» готовыми «кусками» или «формами» в долговременной памяти, и оттуда их надо извлекать. То есть язык – как цветок: вы его только посадите в правильную землю, в смысле – языковую среду, и правильно поливайте, потому что в языковой изоляции «цветочек» не вырастет. Но самое главное то, что он там – в зерне – уже есть. Односистемщики, а это коннекционисты, возражают: ничего подобного! Все это ассоциативная память, и это регулируется частотностью форм и частотностью употребления слов в речи.

Знаменитый FOXP2 изначально был объявлен как ген языка, но быстро выяснилось, что он есть и у других биологических видов. Правда, теперь мы знаем, что есть его «человеческая версия». Сейчас считается, что это некий хаб и что он «контролирует» работу других генов. И один из генов, который находится под контролем этого FOXP2, – ген CNTNAP2, повреждение которого приводит к языковым нарушениям и аутизму. Экспрессия этого гена связывается у человека с процессом последовательного обучения.

Для обработки языка человек должен вычленять и обрабатывать дискретные компоненты в очень сложных временных последовательностях. При речепроизводстве для этого нужны подходящая артикуляция, производящая эти последовательности с большой скоростью, мозг, который это контролирует, и подходящее ухо, потому что необходимо с большой скоростью анализировать происходящие частотные и временные события. Начались поиски «специализации» в мозгу (например известно, что зоны Брока и Вернике делают некую высокоскоростную работу по обеспечению речепроизводства и речевосприятия), были выявлены раздельные функции полушарий головного мозга (что теперь представляется не столь очевидным).

Терренс Дикон еще в 1997 году сформулировал поразительную вещь: язык – паразит, оккупировавший мозг. Это на тему того, что не мозг создал язык, а как бы язык создал мозг. Дерек Бикертон пишет, что у нас не было бы большего и лучшего мозга, если бы не язык, – он позволил нам увеличить и улучшить наш мозг. Я бы сказала, что это все-таки на тему эпигенеза, но вот учитывая то, что Константин Владимирович Анохин показывал в качестве коннектома, мы знаем, что обучение мозг меняет. Меняется миелинизация, толщина волокон, длина аксонов, дендритов. Это, конечно, история про курицу и яйцо, но тем не менее…

Мы знаем сейчас довольно много про нейроны; современная техника дает нам возможность увидеть их работу. Мы знаем, что есть функциональные блоки. Я, правда, не знаю, можно ли их по-прежнему называть блоками, но я точно сказала бы, что нет модулей, если не иметь в виду это просто как метафору, а модулей таких, как на старых мозговых картах: вот здесь – дружба, здесь – платоническая любовь, здесь – самооценка… этого нет! Есть некоторая локализация и есть, несомненно, распределенная активность. Мы можем говорить о некоторой локализации: одни зоны обрабатывают зрительную информацию, другие – слуховую, и с этим вряд ли кто-нибудь будет спорить. И мозг достаточно пластичный для того, например, чтобы даже «перемешанную», изначально неправильно построенную сеть начать использовать. Я бы сказала с излишним пафосом, потому что вообще это вещь тривиальная: уж если мозг что и умеет делать, так это учиться, – он вообще только для того и создан, чтобы обучаться, и более того, самого себя в это время менять.

И если есть, условно скажем, когнитивные нейроны, когда один нейрон способен выделять фигуру из фона, выделять релевантные признаки и отбрасывать нерелевантные и так далее, то есть делает высокого уровня когнитивную работу, более того – работу символического уровня, тогда вопрос: что делают остальные триллионы бездельников? Если это так, а похоже это так, тогда сложность сети возрастает в миллионы раз. Даже если мы облегчим эту ситуацию и скажем: нет, все-таки речь идет не об одном нейроне, а это группка нейронов, их там, предположим, пятьдесят тысяч, – это немного облегчает ситуацию, учитывая количество «игроков» на этом «поле».

С нарастанием сложности, разумеется, появляются и другие качества. Это я отчасти комментирую вопрос, который сама же и задала: однородна ли сеть? По мере роста для нее легким становится то, что на предыдущем уровне было сложным.

У сети есть свои планы, она научена Создателем, эволюцией – непринципиально, как это назвать, – она имеет генетический план, этот генетический план, конечно, сталкивается с пластичностью, но тогда встает вопрос о границах пластичности, о роли научения и о будущих эволюционных процессах? Кстати [обращение к Олегу Петровичу Кузнецову], не предлагаю сейчас об этом говорить, но меня это интересует, возможна ли случайная эволюция, или у эволюции все-таки есть какие-то законы, как я до сих пор продолжаю думать?

Наши совместные с Институтом мозга человека исследования и другие нейрофизиологические работы по исследованию языка, которые известны мне по литературе, упираются, в частности, в вопрос: