Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

Если в философии говорить без метафор, то надо признать, что сердце в человеке является не только объектом наблюдения и самонаблюдения, но и субъектом, то есть со своей точкой зрения на происходящее. Что значит быть субъектом? В философии этот вопрос сведен к абстрактной и софистичной «диалектике субъекта и объекта». Как я уже писал ранее, «попытаюсь конкретизировать это понятие несколькими признаками, «антрибутами» (подобную конкретизацию можно найти и у М. Хайдеггера, процеживая его многословие). Во-первых, субъект – это то, что видит свое окружение. Во-вторых, субъект всегда предпринимает попытки господствовать над всем, что видит. В-третьих, субъект капризно волит быть любимым всеми, кто видит его (онтологическую «капризность» субъекта одним из первых подметил Ф. М. Достоевский)» [Костецкий, 2020, с. 111–112].

Если вновь вернуться к метафоричности, то можно сказать, что любой субъект есть как бы «личность», в том числе сердце – личность, равно как печень и все другие органы. Соответственно этой метафоре, внутри человеческого тела есть коллектив личностей, как бы медики не делили их на органы и ткани. Этот «коллектив» не только обслуживает тело человека в качестве «органов», но и имеет о самом человеке свое мнение. Но тут возникает трансцендентально-семиотическая проблема: как изнутри тела человека судить о самом человеке? Другими словами: что сердце человека может знать о самом человеке? А оно знает, как знает собака нечто о своем хозяине. Вот это странное «знание» не может быть ничем, кроме «сплетни». Так и арестант ловит любую информацию о внешнем мире, пытаясь намеками ухватить суть.

В человеческом общении на сплетню реагирует не голова, но сердце. Голова слышит, пытаясь оставить сплетню без внимания, но сердце реагирует – как арестант на очередную «новость». В сплетне есть эмоции, понятные именно на языке сердца. Сплетня вербальна, но у нее есть собственный ритм, собственная интонация, своя фразеология, есть знаковые всплески эмоций, на что сердце реагирует своими ритмами, на основе которых складывается и у сердца «свое мнение». Оно явно бывает «за» или «против» поведения своего хозяина. Есть люди сердечные, с явным языком сердца. Есть бессердечные: внимают другим органам своего тела, иногда нездоровым.

Если обратиться к произведениям Достоевского, то в них и художественности вроде мало, и мысли никакие, хотя присутствуют намеками в избыточном изобилии. Тем не менее, Достоевский писатель, признанный великим. Действительно, есть одна привлекательная особенность письма у Достоевского – сердечность. Что это значит? Это просто эпитет или понятие морали, эстетики, философии? Когда речь идет о Достоевском, слово сердце начинает мелькать все чаще и чаще. Вот Л. Н. Толстой в письме Н. Н. Страхову сразу после смерти Достоевского пишет про «дело сердца» [О Достоевском, 1990, с.33]. Вот Н. А. Бердяев о Достоевском: «Он весь – откровение сердца человеческого, сердца Иисусова» [О Достоевском, 1990, с.233]. Вот литературовед В. Ф. Переверзев пишет о том, что «художественности, способности волновать и мучить сердца за Достоевским, кажется, не отрицают даже его противники» [О Достоевском, 1990, с.278]. Вот В. В. Розанов пишет про ощущения «внутренними фибрами нашего существа» [О Достоевском, 1990, с.68] при чтении романов Достоевского. Очевидно, речь далеко не всегда идет о метафоре сердца, но и о самом сердце и его реальном самоощущении. На реакции сердца можно не обращать внимания, не отвлекаться от своих дел. Но можно обратить внимание на свое сердце и даже услышать его не фонендоскопом, а художественным слухом – что и делает Достоевского писателем.

В произведениях Достоевского все персонажи говорят не от лица людей, а от лица как бы их органов. В гоголевской повести «Нос» один из органов стал персонажем. Достоевский незримым персонажем своих произведений делает сердце. Оно все время что-то говорит или пытается сказать; оно присутствует при всех ситуациях и коллизиях романа; оно заставляет немым взглядом действующих лиц говорить не совсем от себя. От того сердечные разговоры вдруг сменяются бессердечными, если не бесчеловечными. От того Бердяев пишет о «страшной диалектике» Достоевского, о его «мистической антропологии», о том, что тот «дьявольски умен». Да, своеобразие Достоевского в том, что он слышит интимные разговоры органов своего тела, перенося, соответственно, на речи своих литературных героев. Не случайно детство писателя прошло вблизи больницы для бедных, где штабс-лекарем служил его жестокий по характеру отец. У Достоевского страдание выступает как мировоззрение, но это страдание является методом вхождения в разговоры органов тела по поводу их хозяина-барина и его проблем. А органы мыслят порой как дети. Так, мать в сердцах орет на ребенка: «Убила бы тебя сейчас!», – сердечно его любя. Достоевский не случайно стал классиком мировой литературы – за особый дар интимности «сердечных» (и бессердечных) разговоров.

Дар интимности, прославивший писателя Достоевского, полностью исключает философию. Все мысли героев писателя не укоренены в культуре, поскольку в них все «понаслышке». Образ «пещеры» Платона очень характерен как раз для мировоззрения органами тела. У Достоевского любая мысль – это тень мысли в пещере Платона, естественно, без наличия самой мысли. Не случайно герои писателя постоянно говорят «про идеи». Как отмечал Ф. А. Степун, «слово идея – наиболее часто употребляемое Достоевским слово… Все герои Достоевского живут идеями, исповедают идеи, борются за идеи и разгадывают идеи. Иван Карамазов носится со своей идеей, Алеша пытается разгадать «тайну этой идеи», Смердяков снижает идею Ивана. В набросках к «Подростку» Достоевский говорит о новой идее Версилова: будто бы люди мыши… Сам Достоевский силится постигнуть «идею Европы». Такое частое и не всегда односмысленное употребление слова «идея» ставит вопрос, что же он понимает под словом идея» [О Достоевском, 1990, с.341]. На этот вопрос можно ответить вполне категорично: любая «идея» в произведениях Достоевского – это сплетня. И только сплетня. И не может быть ничем, кроме сплетни.

Сплетня в её семиотическом значении. Что-то где-то происходит, но за ширмой. Интерпретации за ширмой происходящих событий и есть литературные «идеи» Достоевского, поданные методом сплетни. Ф. А. Степун не случайно обращает внимание на то, что сочинения Платона были в библиотеке писателя и тот увлекался их чтением. У Достоевского платоновской «пещерой» стало само тело человека, а «идеи» возникают то «от сердца», то «от печени», то «от интимных органов». В этом литературном приеме Достоевского совершенно увязли все выдающиеся представители «русской философии». Достоевский и «не художник», и «дьявольски умен», и в своем бессознательном «носится на шабаш с бесстыдными ведьмами» и «жестокий талант», и одержим «сладострастным мучительством». Как ни странно, но в своей искренности все такого рода эпитеты верны, только не