Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

если во всемирной истории выделить три этапа: первобытная культура, цивилизации Др. Востока, античность, – то это будет некоторым образом соответствовать трем фазам возраста. Соответственно, малые дети эмоциональны и мифологичны; подростки деспотичны и склонны к играм и приключениям; взрослые пытаются жить своим умом и относиться к жизни серьёзно. В особых ситуациях жизни каждый человек способен неожиданно для самого себя вдруг предаться мифологии или превратиться в деспота, пуститься в авантюру или вдруг серьёзно задуматься о жизни. История человечества в каждом человеке просится наружу. Точно так же история России во всех ее достижениях и пороках просится наружу поверх всякого русского человека.

Н. С. Лесков, вникая в особенности поведения людей в России, по сути дела намечает типы человеческих взаимоотношений, которые интериоризуются всем населением, «врастая» в каждого человека в силу его проживания в границах страны. В «Тупейном художнике» эти типы взаимоотношений представлены в виде дихотомии рыцарство-антирыцарство, а последнее подразделяется на «наглость» и «подлость». Соответственно, любая личность человека в России складывается именно из этих трех составляющих, но, естественно, в разных пропорциях. То есть можно говорить о том, что любой коренной житель РФ имеет с детства три зерна личностного роста: рыцарство, наглость и подлость. Все три направления способны привести к успеху – с точки зрения карьеры и финансов. При воспитании и, затем, при социальном взрослении, каждый «русский человек» (вне зависимости от «крови») находит себя на этих осях, самостоятельно решая, каким человеком стать. Так, например, при поступлении на любую государственную службу возникает искус к наглости и подлости с забвением рыцарства. Карьеризм, верноподданичество, а при случае казнокрадство, обусловлены всей системой социальных отношений России, но не русской культурой как таковой.

Система социальных отношений может включать в себя национальную культуру, но может и не включать. Об этом еще Софокл заявил своей «Антигоной». Так, конфликт между социальными отношениями и национальной культурой разделяет сестер Антигону и Исмену: одна за верность культуре, другая за верность закону. Антигона согласна нарушить указ градоначальника, по которому труп ее брата должен валяться на площади без погребенья, но родная сестра возражает: «Я буду подчиняться тем, кто властен <…> Всегда бессмертных чтила я, но все же Я против воли граждан не пойду». Между тем, Антигона настроена решительно: «И за себя, и за тебя для брата Все сделаю, ему останусь верной <…> Мне сладко умереть, исполнив долг» [Античная литература, 1989, c.318]. Верность памяти брата, верность долгу, всё это типичные черты рыцарства. В финале трагедии все основные герои, включая Исмену, ведут себя по-рыцарски, рискуя и жертвуя жизнью ради чести – такова мораль античной трагедии, на которой воспитывалось общество.

Ось культуры рыцарства имеет своим истоком не государство, и не народ (народившийся люд), а систему особых обычаев, традиций, ритуалов, зафиксированных в истории культуры многих цивилизаций, в том числе в эпосе. В истории рыцарства была своя логика: начавшись с походного образа жизни, рыцарство в итоге приводило общество в «галантный век»: с нарядами, дворцами, пирами и банями. Спустя века, а иногда и тысячелетия, те же самые элементы нарядной жизни обнаруживались в «простом народе» и в совершенно другой географической зоне. Одни народы в своих «великих переселениях» утрачивали заимствованные элементы дворцового образа жизни, другие их бережно воспроизводили по какому-то странному призванию. Например, многие этносы в течение столетий не имели обычая регулярно мыть всё тело. Славяне мыли: кто в корыте (как украинцы), кто на скотном дворе (как белорусы), а кто – как русские – в специальном строении.

В истории культуры специальные строения для бань появляются исключительно в условиях роскоши аристократического образа жизни (римские термы, турецкие бани султанов). Многие элементы русских традиций, такие как баня, гостехождение, застолье, тяга к охоте на медведя, боеготовность, – однозначно свидетельствует о том, что исток русской культуры заложен аристократическими традициями какой-то древней цивилизации; в этом смысле русская культура не создана ни русским народом, ни, тем более, русским государством. Только часть населения на «русской земле», которая верно следует за «русской культурой» (сформировавшейся за тысячелетия до того, как возникла страна Россия со своими этносами), будет исконно «русским народом».

В произведении Н. С. Лескова гнусная семья фельдмаршала, – это тоже Россия, но это не «семья в традициях русской культуры». Безусловно, и семья фельдмаршала могла бы быть «русской», если бы она следовала не собственной наглости, а традициям аристократизма времен какого-то «осевого времени». Другая часть персонажей, в лице священника-предателя и предпринимателя-убийцы, есть тот народ, который просто «очень хочет жить» (для рыцарской чести это само по себе позорно) вполне согласно поговорке «рыба ищет где глубже, а человек где лучше». Это феномен «народа-вне-культуры», народившегося материала. Вряд ли надо напоминать о том, что человек не родится человеком, он им становится. Или не становится, но живет. Осуждает ли Лесков священника за предательство и держателя гостиницы за убийство? – в произведении по их адресу нет ни жеста негодования. Авторское презрение к ним вытеснило даже негодование. Писатель недвусмысленно оставляет убийцу в живых, без смертной казни, с наказанием только розгами. Другое дело священник: все, что может быть подлого в мужчине, Лесков вложил в этот образ. Поп с попадьей согласились тайно венчать молодых, причем за деньги; на ночь приютили за деньги. Попу щедро предложили четыре золотых, он выторговал себе пять, и попросил «прибавьте еще лобанчик хоть обрезанный… Аркадий дал ему шестой червонец, полный» [Лесков, 1981, с.384]. Поп, взяв деньги, все равно предал. А после плевка в свой адрес напутствовал погоню просьбой добавить жестокости к пленному якобы за оскорбление сана. Понятно, что ни о каком христианстве в подлом состоянии людей не может быть и речи. Так и про помещика-душегуба сказано было «граф сам в бога не верил!». Граф к одним нагл, к другим подл, но желает выглядеть по-военному усилиями парикмахера. Писательское презрение к графу бесконечно, вплоть до внешности: «страшно нехорош» был и «на всех зверей сразу походил». В отличие от влюбленных крепостных, все прочие персонажи повести Лескова оказываются людьми вне культуры своего народа; это просто рты и рожи, даже генеральские – чего с них взять? Это реально «мертвые души», а не смешные списки в руках гоголевского персонажа. Мертвые люди есть среди живых, да и любому человеку никакого труда не составит быть «мертвой душой» при непомерной жажде жить, сверх чести. По поводу такого рода «людей» Ф. Ницше писал: «Разве ваша душа не есть бедность и грязь, и жалкое довольство собою?» [Ницше, 1990, с.8]. Отношение к современным государствам у Ф. Ницше не лучше, чем к жалким душам: «Государством называется самое холодное из всех