Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

не свободен от этой церковно-народной слабости: он был человек набожный, скорбел о невежестве русского духовенства, о расстройстве Церкви, чтил и знал церковный обряд, вовсе не для шутки любил в праздники становится на клиросе в ряды певчих и пел своим сильным голосом» [Ключевский, 1993, с.486]. Ю. М. Лотман, хотя и в примечании, но не забывает упомянуть о том, что «несмотря на враждебное отношение к попыткам церковных деятелей влиять на государственную власть, на известные случаи кощунства, Петр тщательно соблюдал православные обряды. Даже нерасположенный к нему дипломат Юст Юль вынужден был признать, что «царь благочестив», а другой свидетель, Француз Ле-Форт в 1721 году отмечал, что «царь говел более тщательно, чем обычно, с покаянием, коленопреклонением и многократным целованием земли» [Лотман, 2002, с.20]. Как видно из приведенных примеров, петровский Петербург более ста лет на деле отличался искренней религиозностью при формально-афеическом («атеистическом») демонстративном поведении. Так, например, в щепетильных условиях «пограничной ситуации» брак для А. С. Пушкина оказывается священным, как священным для Ф. М. Достоевского является «страх Божий». Для петербуржцев безбожные речи при «свободе совести» непременно оборачивались свободным выбором в пользу православной веры. Феномен бл. Августина с его сомнениями и исповедальностью становится нормой петербуржской духовной жизни. У Н. А. Бердяева были основания свободолюбивого поручика М. Ю. Лермонтова считать самым религиозным русским поэтом: «Лермонтов, быть может, был самым религиозным из русских поэтов, несмотря на свое богоборчество»[О России, 2002, c.64]. Петр Первый добился искренности религиозной веры теми же парадоксальными методами, какими тиран Писистрат посредством узаконивания дионисизма добился расцвета афинской культуры (уже при Перикле). Петр не требовал, в отличие от Лютера, мгновенного совершенствования христианской веры, он бросал семена, которые неспешно прорастали полновесными плодами культуры во многих поколениях русских людей. Без петровских «ассамблей» с балами и карточными играми никакого «золотого века русской культуры» никогда бы не возникло. В странном, на первый взгляд, капризе самодержца российского «пить можно, а материться нельзя», закладывалось психо-моторное напряжение с выходом на нормативную словесность, а в след за ней, на нормативную культуру цивилизации.

Еще один каприз Петра проявлялся в том, что он никогда не удовлетворялся проектами приглашенных им итальянских, французских и немецких архитекторов. Что-то Петра сильно смущало, если не сказать «раздражало». Современники отмечали наличие у Петра хорошего архитектурного вкуса, так что царь не только знал, кого приглашать, но и в каком направлении приглашенным архитекторам следует совершенствоваться. И. Грабарь отмечал, что иноземные архитекторы под влиянием Петра становились «русскими в полном смысле слова, русскими по складу, по духу и чувству» [Грабарь, 1969, с.43].

Современный турист, хотя бы школьник, в петровском градостроительстве легко узрит некую «эпоху Возрождения». Довольно странно, что профессор М. С. Каган при анализе истоков петербургской культуры становится на точку зрения современного туриста. В главе «Общая характеристика культуры петровского Петербурга» он пишет: «Реформы Петра, вырвавшие страну из средневековья и радикально сменившие ее доминанту с религиозной на светскую, тем самым вывели русскую культуру на ренессансную стадию…» [Каган, 2008, c.52]. И далее: «Существенно, что в России, как и на Западе, преобразования ренессансного типа, могли происходить лишь в городе, и в городе особого типа. Ни один из древних русских городов, включая Москву, не обладал совокупностью качеств, необходимых для радикального прорыва из средневековья в новое светски-гуманистическое состояние, с развивающимся на высшем уровне того времени уровне техники мануфактурным производством… Древнерусские города были поселениями восточного типа» [Каган, 2008, c. 53].

Возвратимся же к архитектурным капризам Петра: он требовал «русскости» в европейских проектах, в то время как зарубежные мастера предлагали ренессансность. Другими словами, каприз Петра Первого заключался в том, что он мечтал об европейском городе на брегах Невы, но без налета итальяно-французской «ренессансности». Надо очень далеко отстоять от культурологической науки, чтобы совсем не видеть связи ренессансности с буржуазностью в ее мелко-республиканском варианте. У Петра не было теоретических знаний, но был верный вкус и твердая политическая воля, так что государь без всякого сомнения смотрел сквозь «эпоху Возрождения», для него ничем, кроме живописи, не интересную. Для Петра на ренессансности приостановилась Москва. Белокаменная Москва не средневековыми архитекторами застраивалась. Ренессансный кич византийского толка нисколько не привлекал Петра, поскольку работал на идеологию «Москва – третий Рим». Петра же больше привлекал первый Рим (Цезаря). Петр Первый был принципиально не ренессансным человеком, но скорее античным и, одновременно, раннесредневековым.

Интересно, что Н. А. Бердяев, возможно, не совсем осознанно, но четко держит дистанцию между эпохой Петра и ренессансом. «Наиболее изумительной чертой Пушкина, определившей характер века, – писал Бердяев, – был его универсализм, его всемирная отзывчивость… Но в нем было что-то ренессансное, и в этом на него не походит вся великая русская литература XIX в., совсем не ренессансная по духу… Русская литература будет носить моральный характер, более чем все литературы мира, и скрыто-религиозный характер. Моральная проблема сильна уже у Лермонтова. Его поэзия уже не ренессансная» [О России, 2002, c.64]. «Лишь один К. Леонтьев, – продолжает Бердяев, – думал иначе, чем большая часть русских, и во имя красоты восстает против человечности… К. Леонтьев был ренессансным человеком» [О России, 2002 c.124]. Весьма примечательно, что К. Н. Леонтьев (1831–1891) представлял собой уже совсем другую эпоху, отделенную от Петра многими десятилетиями.

Люди, знакомые не только с искусством эпохи Возрождения, но и с её культурой, в ренессансе видят не только универсализм гениев, но и своеобразный «гуманизм» той эпохи: резкое противопоставление человеческого божественному, а в человеческом, в свою очередь, противопоставление культурного героя, будущей «белокурой бестии», бескультурной толпе. Для Петра не было характерным ни противопоставление человеческого божественному, ни ощущение в себе культурного избранничества на манер Нерона, ни представление своего народа в роли «толпы» (о чем свидетельствует высокая «вертикальная мобильность» его времени). Соответственно, и Санкт-Петербург закладывался как неренессансный город. Если бы Петр поддался профессионализму европейских мастеров архитектуры, Петербург бы изначально превратился в «музей под открытым небом». Гений Петра направил Санкт-Петербург вглубь европейской истории, но мимо Ренессанса. И это обусловлено не столько мистической прозорливостью русского цезаря, сколько двумя его новыми «чудачествами».

При анализе русской истории Н. А. Бердяев, В. В. Розанов находили едва ли не главный изъян в судьбе России в том, что отсутствует «рыцарская эпоха», как это было характерно и для Эллады, и Рима, и романо-германской цивилизации, и арабского халифата. Уже само переселение потомков скифов в замкнутую географическую нишу лесов и болот делало излишним восстановление сгинувшей скифской военной дружины. Для славянских племен вопрос стоял так: или лес и мир, или рыцарство и война. Славяне, как известно, выбрали в отличие от германцев первое. Для славян лес – это не география, это, можно сказать, форма государства. Лесные «засеки» держали границу, пушная и пищевая производительность леса