Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

культуры. Петру, как аниматору рыцарского архетипа, были равно близки оба периода: первый выразился в личном мироощущении Петра, второй в его державном мировоззрении. Бытовая простота русского самодержца поражала иностранцев, между тем она была типична для раннесредневекового европейского деревенского рыцарства. Петр Великий до конца жизни не любил высоких потолков в каменных хоромах и обожал малые деревянные комнатки. Другая сторона европейского рыцарства, которую Петр ощущал как свое державное мировоззрение, тяготела к регулярному войску, к регулярному порядку. Поздняя античность практиковала именно эту сторону рыцарства, начиная с Александра Македонского и кончая Юлием Цезарем и последующими императорами Рима. По сути дела, рыцарство времен европейских абсолютных монархий и времен Цезаря – это одна культура военного приключения на основе регулярной организации всего общества. Петр Первый жил в архетипе этой культуры. Будучи сторонником идеи регулярного войска, он подчинил её воплощению всё общество. Штаб-квартира регулярного войска нуждалась в своей собственной территории – такой территорией стал Санкт-Петербург.

Санкт-Петербург изначально – это, собственно говоря, не город, не огороженное место поселения. Это открытая территория со своей штаб-квартирой. При этом географические размеры штаб-квартиры вообще не имеют значения: будет ли это Заячий остров или весь бассейн Невы, Ладоги, Онеги и Русского моря. Регулярная застройка территории, шаг за шагом, представляет собой процесс превращения территории в провинцию, в тыл регулярного войска. Поэтому Санкт-Петербург в символике регулярной застройки являет собой глубокий тыл собственной штаб-квартиры. Чем более регулярна застройка и чем больше камня в её строениях, тем больший тыл представляет собой территория, превращаясь тем самым, говоря языком военного Рима, в «провинцию». Римская провинция на брегах Невы для новоевропейской истории вполне могла выглядеть «окном в Европу», что и узрел первый ренессансный человек России – А. Пушкин. Между тем, невская провинция Петра, если и была «окном», то окном в позднее просвещенное рыцарское средневековье, равно как «окном» в римскую императорскую просвещенную античность. В определенном смысле можно сказать, что Петр – не ренессанс античности, но сама античность во вне античные времена. Говоря словами К. Ясперса, Петр Великий вовлекал Россию в «осевое время» мировой истории, никак не размениваясь на «эпоху Просвещения» или «эпоху Возрождения».

Рыцарская устремленность Петра совершенно явно, однозначно и очень трогательно представлена в руководстве «Юности честное зерцало», изданном в собственной петербургской типографии «в лета Господня 1717 года, февраля 4 дня». Вот отдельные выписки.

– «Младой отрок должен быть бодр, трудолюбив, прилежен и беспокоен, подобно как в часах маятник».

– «Младой шляхтич, или дворянин, ежели в обучении своем совершенен, а наипаче в языках, в конной езде, в танцовании, в шпажной битве, и может добрый разговор учинить, к тому же красноглаголев и в книгах научен, оные может с такими досуги, придворным человеком быть».

– «Отрок во всех пирах, банкетах и прочих торжествах и беседах, которыми он равенстников своих потчует, отнюдь никакой скупости или грабительства да неявляет… Хотя в нынешнее время безмерная скупость у некоторых за обычаи принята… но отрокам надлежит знать что они сем способом в безчестие и ненависть придти могут… и таких людей ни мало не почитают, понеже они денги больше любят, нежели самих себя и ближнего своего».

– «Охотно ходи в церквы и в школы, а не мимо их».

– «Никто не имеет права повеся голову и потупя глаза вниз по улице ходить, или на людей косо взглядывать, но прямо и не согнувшись ступать, и голову держать прямо, а на людей глядеть весело».

– «Три оных добродетели: приветливость, смирение и учтивость, – украшают не мало шляхетскую славу».

– «Кротко ступание, кротко седание, кроток взор, кротко слово тебе да будет» [Юности честное зерцало. М.,1990].

Два лучших периода европейского рыцарства: нравственный и галантный, – сплавленные Петром воедино, положили начало «петербуржской интеллигентности», военно-морской по своему сословному происхождению, приученной к службе и мундиру.

Естественно, что с утратой духа рыцарства «интеллигентность» не могла остаться таковой, и началось неуклонное сползание в «интеллигентщину» – копирование прежнего духовного аристократизма. Ф. М. Достоевский застал этот процесс в самом расцвете его нездорового аромата. Н. А. Бердяев, проследив судьбу нигилизма в России от переноса столицы до «диктатуры пролетариата», назвал Петра Великого первым русским большевиком. И напрасно: то, что дозволено отдельному человеку, тем более монарху, не дозволено партии. Петр со своим Рубиконом был скорее Цезарем, только скандинавско-монгольское пиратство, укоренившееся во всех порах чиновничьего сообщества, оказалось более брутальным, чем сам Брут.

Духовное дело Петра Первого подверглось испытанию. Оно состояло в восстановлении рыцарского архетипа в российском обществе и преодолении исторически навязанной глумливости, порождающей барство и холопство всего населения, к чему с такой ненавистью относился М. Ю. Лермонтов. Рыцарский архетип общества, к восстановлению которого Петр приложил свою державную руку, возможно, не самоцель петровских реформ, но лекарство от глумливости, у которой не только социальные или исторические корни, но и корни религиозные под названием «бесовство». Не потому ли, что при всем своем ерничанье Петр Первый крепко держался православной веры – его союзницы по борьбе с бесовской одержимостью всякого подданного империи, почувствовавшего вкус власти: от кн. Меньшикова до бунтарей народных восстаний, от религиозных схизматиков до семейных тиранов. Большевики не знали такой реальности, как «одержимость бесами», а Петр Первый знал (в том числе по себе) и предпринимал меры. Большевики отбросили в названии города слово «санкт», а Петр приставил его, сместив акцент со своей личности на св. Петра. Не из скромности, а из молитвы за город, страну, народ. Объявив себя императором, а Санкт-Петербург столицей империи, Петр Великий не мог не сознавать того, что город станет фокусом «бесовских искушений», что горожанам предстоит научиться побеждать не столько соседних «шведов», сколько вселявшихся «бесов» (блуда, сребролюбия, тщеславия – всех по списку), а потому и совет от императора юношеству был таков: «Охотно ходи в церквы и школы, а не мимо их».

Вскоре после смерти Петра мистика Петербурга получила недобрую славу, в том числе благодаря ползучему «атеизму» верующих и неверующих, с равнодушного неведения которых дело Петра Великого балансирует на грани исчезновения. Именно неведение приводит к тому, что Петра объявляют то «Антихристом», то «западником», то «большевиком», а Петра следовало бы понимать через «дух города», в которой вложено не только западно-европейское искусство, но и «дух русскости», спеленутый и положенный под сукно книжным христианством, ложно понятым язычеством (в качестве пресловутого «многобожия») и школьной картиной мира, мало соответствующей в своем сциентизме реальности. Главную черту «русского духа», которую трудно узреть в мирное время и которая обязательно являет себя во время войны, можно выразить одним словом – не сословный, а «природный аристократизм» (термин Б. Франклина и, позднее, Н. А. Бердяева), – именно эта черта «русскости» старательно стирается