Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

из «русской жизни»: барством, холопством, глумливостью начальства и всякой власти. Именно такой «русской жизни» бросил свой вызов Петр, взывая к «русскому духу» – утонченному балансу «дионисийского и аполлонического», если последовать терминологии Ф. Ницше. Революция уничтожила в городе дворцовую жизнь, роскошь придворной жизни, авантюризм морских экспедиций, а без них «дух города» вжался в камень, он вопит и страдает и ждет тех «истинных музыкантов» (по Гофману), которые услышат его. Как пел Ю. Шевчук, «Черный пес Петербург. Я слышу твой голос в мертвых парадных, в хрипе замков…».

В отечественной литературе, пожалуй, никто более не исказил «дух города», чем Ф. М. Достоевский. Достоевский, отравленный ненавистью к армейской жизни и военной истории, всматривался в «жизнь города» мимо «духа города», тем более в его изначальном становлении. Маниакальный образ Петербурга, выпестованный Достоевским на материале «криминальных хроник» и захватывающих сплетен газетных репортеров, почти полностью задвинул в сознании потомков энтузиазм петровского «духа Санкт-Петербурга». Романы Ф. М. Достоевского называют «психологическими», «религиозно-философскими» – и это отчасти верно. Возражения связаны с характером «психологичности», поскольку в художественном методе писателя явно присутствует психология сплетни, от которой начинают блестеть глаза и от которой трудно оторваться. Философствовать у Достоевского начинают только те персонажи, которые к этому принципиально не готовы, и это не случайно, поскольку русского писателя совершенно не интересовали вопросы русской военной истории, проблемы религиозного раскола и масонского служения народу, фольклорные памятники русской словесности, реальные судьбы русских людей. Литературный талант писателя принес ему коммерческий успех и славу России (особенно за её пределами), но дух города, дух Петербурга, был сброшен с золоченого шпиля Петропавловской крепости на дно Мариинской больницы для бедных, где он оброс сплетнями из «криминальной хроники» копеечных газет и квази-философскими упованиями на Бога и добро среди той очереди скорбящих, что выстроилась к усталому и бесполезному врачу. В отличие от Н. М. Карамзина, открывшего, по выражению А. С. Пушкина, россиянам Россию, Ф. М. Достоевский создал завесу, сквозь которую изначальный дух Петербурга разглядеть невозможно. Если Петр являл собой протест против веками накопленной глумливости, то Достоевский старательно выписывал её в качестве нормальной экзистенции русской жизни, якобы в терпимости которой может укрепиться православная вера и единство всего человечества.

Культурологическая картина российской истории

«…самые сокровенные подробности явлений как раз и заключают в себе их конечный смысл…»

Ф. де Соссюр

Как известно, римляне изобрели дорогу. В этимологическом словаре М. Фасмера среди других есть такое пояснение дороги: «продранное в лесу пространство». Неплохо, порусски. У римлян было иначе: это не просто путь из точки А в точку В, а три элемента: мощение, выпуклый профиль и канавы для стока воды. Выпуклый профиль обязателен, иначе вода будет лужами застаиваться на пути. И это логично. Но кто видел бабушкины сундуки в русских деревнях, помнит, что крышка сундуков тоже имеет «выпуклый профиль», несмотря на то, что по сундукам не ездили; на них обычно спали, подстелив тулупчик. Спали с опаской скатиться на пол. Кованый сундук с ручками по бокам долгое время был единственным предметом «мебели», не считая грубо сколоченных стола, лавок и полок. Выпуклый профиль сундука в русских избах – это та «примета из прошлого», которая позволяет правильно определять это самое «прошлое».

Другой важной «уликой» является неказистый тип деревенского дома. В детские годы мне приходилось проводить лето за тысячи километров от родителей в глухой сибирской деревне. Вокруг стояли сосново-кедровые леса, но деревни на всем тысячеверстном пути были с одинаково маленькими домиками: одноэтажными, с двухскатными крышами без всяких мансард, с тремя окнами на улицу, сенями и надворными постройками «на скорую руку». Мой детский ум мучился вопросом, почему люди не строят сами себе большие терема, когда вокруг столько леса? Один мужчина в семье – маленький дом, и четыре мужика в семье – такой же маленький домик. Можно проехать всю Россию с Крайнего Севера до Черного моря, встречая одноэтажные домики с тремя окнами на улицу и сикось-накось плетеными изгородями с тыловой части дома под огород или скотину. Люди разные, времена разные, а домики одинаковые. Этот факт не объяснить «здравым смыслом», поскольку для его реального понимания необходимо будет уйти вглубь истории на тысячи лет и в неизвестном направлении. Это не фотоэффект объяснить догадкой о «квантах».

К сожалению, вопрос «о судьбе России» возник вне всякого отношения к исторической культуре России: точкой отчета служила соседняя «Европа». С «философических писем» П. Я. Чаадаева начались неугомонные споры «западников» и «славянофилов» о том, почему Россия не совсем такая как Европа. В условной Европе западники видели совершенную цивилизацию, от которой Россия отстала на триста лет из-за татарского нашествия и которую надо догонять по примеру Петра I. Славянофилы видели в дворянском усадебном быте «особый путь» России, особую «благодать» в противоположность «законничеству» западных соседей.

Под благодатью особого пути России представлялся большой барский дом среди собственных лесов, полей, озер и рек: с колоннами, залами, домовой церковью. Детишки воспитываются французскими гувернерами, потом поступают в столичный университет и стажируются заграницей. Вся барская семья иногда выезжает в Европу, по дороге заезжая в столицу, где имеется собственный особняк. В Европе русские пересекаются между собой «на водах» и «приемах», радуясь нежданным встречам и обмениваясь новостями. Финансовых проблем не существует благодаря владению землей и крепостными «душами». Крепостные живут своими крохотными «дворами», выплачивая барам налоги и исполняя ремесленные заказы барских управляющих. Помещики живут интересами столицы и Европы, а крестьяне «миром»: женятся, рожают, ждут праздника, благодарят барина за воскресную милостыню. Одинаково усадебная жизнь простирается на бескрайних территориях, создавая ощущение безопасности и комфорта. Многочисленность населения позволяет иметь большую армию, вызывая уважение Европы и пугая собственный трудящийся люд. В жизни, таким образом, есть место армии, подвигу и отдыху. Европейски образованная молодежь служит в столице, а на покой отправляется в усадебные имения, где проводит старость в гостях, пирах и утехах. Крестьяне радуются тому, что хоть у кого-то есть такая счастливая жизнь, болеют за своего барина и готовы отдать за него свою маленькую жизнь.

Западники в славянофильском идеале усадебного быта видели негативы: похотливость юнцов и старых крепостников, воровство управляющих, озлобленность и мстительность крестьян, пренебрежение технологиями. А славянофилы ругали Европу за отсутствие «широты души» и предпочитали пользоваться Европой, но не быть ею. В итоге философствующие публицисты и литераторы проспорили, по выражению А. И. Герцена, всю свою жизнь, ни мало не поняв России. После пятидесятилетнего обсуждения «судьбы России» возник термин «русская идея» с подачи литературных соображений Ф. М. Достоевского, и дебаты еще на столетие перекочевали в русло поиска «русской идеи». Идею искали в объединении всего европейского славянства с изгнанием турок из Константинополя, в примирении православия