Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

стороне от интеллектуального восприятия реальности, о чем не без сожаления писал Л. Н. Толстой: «Есть в школе что-то неопределенное, почти не подчиняющееся руководству учителя, – писал Лев Николаевич, – что-то совершенно неизвестное науке педагогики и вместе с тем составляющее сущность, успешность обучения, – это дух школы… Этот дух школы есть что-то быстро сообщающееся от одного ученика к другому, сообщающееся даже учителю, выражающееся, очевидно, в звуках голоса, в глазах, в движениях, в напряженности соревнования, что-то весьма осязательное, необходимое и драгоценнейшее, потому должное быть целью всякого учителя [Толстой, 1989, с.29]. Вот это «драгоценнейшее», прочувствованное Толстым в его педагогических начинаниях, касаемое не только «духа школы», но и «духа города», будет предметом нашего рассмотрения.

В учебнике петербургского профессора философского факультета, «культуролога» М. С. Кагана «История культуры Петербурга» можно прочитать о том, что «Первая особенность культуры Петербурга, по внутренней логике петровских реформ, – это ее десакрализованный, светски политизированный характер… Таким образом, проблема «окна в Европу», хотя и кажется главной в истории русской культуры XVIII в. и, прежде всего, культуры Петербурга, в действительности была производной, служебной по отношению к исходной и определяющей – преобразованию религиозно ориентированной средневековой культуры в современную, светскую, основанную на идеях Просвещения» [Каган, 2008, c.58]. По мнению М. С. Кагана, если открываются учебные заведения и проводятся светские мероприятия, то религия вытесняется и сходит на нет (десакрализация). Причем речь идет, собственно, не о религии, а – ни много, ни мало – о «первой особенности культуры Петербурга».

Между тем, одна из «странностей» Петра Первого, если обратить на это внимание, приводит совсем к иным выводам. Так, задумав создание флота на Олонецкой Лодейнопольской верфи, что на реке Свирь, государь ввел странный для современного русского человека порядок: пить можно, а материться нельзя. И сам Петр пил, но матерных слов в своей речи не допускал. Употребление зелья мастерами, плотниками, столярами Петр даже поощрял, особенно в дни выдачи заработной платы (а питейные заведения были государевы), но ругаться матерно запрещал категорически (по Уставу). Можно в поведении Петра видеть самодурство или чудачество: почему бы вести себя не наоборот, то есть материться, но не пить? Или и пить, и материться. Или не материться, и не пить. Или никак не связывать свои привычки с нравами окружающих, – вариантов множество. Но Петр выбирает один и держится его строго, как будто крепко помнит библейское: «Человек, привыкающий к бранным словам, во все дни свои не научится». Дело, конечно, не в крепкой памяти, а в крепкой вере, – такой, что и в пьяном состоянии не шатаемой. Петровский каприз на верфях Свири явно свидетельствует против мнения о десакрализации культуры будущей столицы; очевидно, что Петр склоняется к совмещению веселого дионисизма, трудолюбивого просвещения и твердой («тверезвой») веры христианской.

По логике М. С. Кагана трудолюбия и просвещения вполне достаточно для развития цивилизации российской, но у Петра Первого, очевидно, логика мировосприятия была другой. Император требовал страстности и кротости, причем от одних и тех же людей. Между тем, для русской культуры это сочетание традиционно в силу особенностей исторического развития. В глубинной психологии русского народа есть символы, которые прокладывают дорогу их объединению; например, символы взаимной борьбы «света» и «тьмы». Вероятно, не обошлось без восприятия зороастризма (история которого менее прозрачна, чем история других распространенных религий). В самом христианстве тема символической борьбы светлого и темного начал не была изначальной; на Руси она была инициирована не столько вероучением, сколько практикой монастырской жизни с реальностью «бесовских искушений». После крещения тема «одержимости бесами», тем боле с учетом «фольклора» (лешие, водяные, кикиморы и прочая «нечистая сила») стала едва ли не краеугольной в этнопедагогике русского народа. В свою очередь, и Церковь до предела заострила актуальность борьбы с «темными силами», причем настолько, что русский человек даже слово «чёрт» избегал употреблять, заменяя его эвфемизмами (типа «тот», «поганый» «черный»). Петр Первый при весьма критическом отношении к своей Церкви ценил её бдительность в отношении «бесоборения».

В поведении Петра Первого не трудно усмотреть некий дионисизм, который в русской культуре существует изначально, естественно, не в формах эллинизма. Эллины заимствовали культ Диониса из соседних Фракии и Фригии. В славянстве, также тесно связанным с Фракией, дионисийские ритуалы были частью традиционной культуры, которые апологетами христианства были объявлены «язычеством поганым». Так случилось, что на Руси борьба Церкви с язычеством приняла характер борьбы с русской национальной культурой. Поэтому Петр Первый, притесняя Церковь и поддерживая «дионисизм», тем самым держал курс на «русскость», которая была не только вытеснена на периферию «русского мира», но и порядком извращена (и княжеским правлением, и Церковью). Формула правления Петра Первого, можно сказать, приняла вид: «За дионисизм, но против одержимости бесами». В терминологии древнегреческого языка «одержимость» имела два значения: «энтузиазм», и «мания», – два вида «неистовства». Если за «манией» закрепилось медицинское значение, то «энтузиазм» стал пониматься благодаря Платону как «неистовство от Аполлона», а Аристотель связал энтузиазм с возбуждением нравственной части души, направленном на благо. Определение Аристотеля впоследствии почти буквально повторил И. Кант: «…идея доброго, соединенная с аффектом, называется энтузиазмом» [Кант, 1966, с.282]. Дионисизм имеет свою символику «света», прежде всего в термине «озарение» – как способе познания при духовной просветленности. Судя по архитектурным вкусам Петра, особенно по пристрастию к золоченым шпилям, световая символика «озарения» в контексте «энтузиазма» и «неистовства от Аполлона (бога Солнца)» явно имела место в духовном мире его личности. Реальная, личная, религиозность Петра была весьма далекой от условного книжного христианства, не укорененного в национальной культуре; совсем не случайно вскоре после его смерти русская эпоха Просвещения приняла масонский характер, ориентированный на синтез науки, искусства и религии.

Петровский Петербург не только чуждался десакрализации, о которой так «авторитетно» объявил М. С. Каган, но, напротив, в поисках искренней религиозности противопоставлялся многохрамовой, но погрязшей в расколе Москве. Петр преодолевал московский церковный раскол путем ориентации на героическое, подвижническое содержание христианской веры, минуя стороной формальную, обрядовую, воцерковленную сторону конфессии. Государь принимал протестантскую критику в адрес духовенства, ни мало не колеблясь при этом в православном исповедании. Как отмечают историки, «с детских лет Петр был глубоко религиозным человеком, любил петь в церковном хоре и читать Апостола в церкви» [Черкасов, 1994, с.44]. Так и В. О. Ключевский писал: «…народные нравы если не оправдывают, то частью объясняют эти непристойные забавы. Кому неизвестна русская привычка в веселую минуту пошутить над церковными предметами, украсить праздное балагурство священным изречением? Известно также отношение народной легенды к духовенству и церковному обряду. В этом повинно само духовенство: строго требуя наружного исполнения церковного порядка, пастыри не умели внушить должного к нему уважения, потому что сами недостаточно его уважали. И Петр был