Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

холодных чудовищ <…> и что оно говорит, оно лжет – и что есть у него, оно украло» [Ницше, 1990, с.35]. Сверх-человек для «раннего» Ф. Ницше – это феномен исконного аристократизма культуры, вариантом которого можно считать и традиционную «русскую культуру» (напомню: это не произведение народа России; это его выбор и исполнение).

В России против традиций «русской культуры» задействованы многие социальные институты: судопроизводство, правительство, религиозные церкви и секты, школа, система трудовых отношений, наука и образование, искусство, – всех не перечислить. В результате, как известно, «государство пухнет, народ хиреет» (В. О. Ключевский). В системе судопроизводства подлость в паре с наглостью процветают как и во все века истории России. И это не случайность и не злой рок, а пренебрежение древней культурой, по причине чего сложившаяся культура не может быть реформирована ни жизнью, ни специальными реформами. До сих пор ни в научном, ни в общественном сознании нет понимания того, что «русская культура» – это не «культура русского народа», – она и среди русских людей редкость (отчего и родственен русскому человеку образ «тупейного художника»).

Когда-то давно, на заре формирования своего этноса, русский народ каким-то образом выбрал себе среди множества разных культур одну, главной особенностью которой был «аристократизм» с его культом рыцарства: любовь, верность, щедрость. И этот выбор новый этнос пронес сквозь века, подстраивая под него и выбор ландшафта, и образ хозяйствования, и образ досуга. Русский ландшафт с возможностями сезонного труда (сенокос, жатва, грибы-ягоды, охота на перелетных птиц, рыбная ловля, зимние рыбалка-охота) выбран по принципу «один день год кормит», оставляя время для досуга. Сам народ сформировался под выбранный им ландшафт и под образа́ми культуры каких-то древних цивилизаций. С исторической точки зрения это далеко не исключительный факт. Аналогичным образом античная «Эллада» выбрала себе культуру, в которой нет места восточному деспотизму – и сохранила этот выбор на все века своего существования.

С точки зрения культурологического анализа, у России две нешуточные беды (в отличие от известных): это наглость и подлость. Наглость государства состоит в отсутствии щедрости к своему народу, а подлость народа состоит в отсутствии верности собственной культуре, друг другу и своему этносу. Оба недуга коренятся в игнорировании феномена рыцарства, в котором две доблести превыше всего: верность вассала сюзерену, и щедрость патрона по отношению к своим верным вассалам. Как отмечал историк рыцарской культуры Ф. Кардини, «постоянный атрибут вождя – его щедрость» [Кардини, 1987, с.142]. Когда в России пытаются говорить о патриотизме, то всё сводят к верности государству, забывая, что патриотизм народа – в верности, а патриотизм власти – в щедрости к своему народу, а не в риторической «любви к родине» и в призывах всех к патриотизму. Отсутствие щедрости к народу (об этом говорит статистика) однозначно свидетельствует об отсутствии патриотизма у верховной власти и её вождей. Не случайно в лихие военные годы как бы ниоткуда появляется не риторическая, а мистическая «любовь к родине» с её рыцарским служением – это «русская культура» отодвигает в сторону государство с его наглостью и гонит прочь бытовые интересы народа с их налетом индивидуальной подлости. «Русь святая» есть далеко не религиозное понятие (тем более не церковное), хотя и мистическое. Мистика кроется в истории духа народа, объединенного с ландшафтом родной природы, отчего исторические миграции этносов приобретают телеологический характер. Народ, который называется «русским», русский не по крови самой по себе, не по «русской земле» самой по себе, не по русскому государству, а по мистическому выбору своей истории, в которой есть место рыцарству самому по себе. Иначе откуда рыцарство в крепостных влюбленных из повести печальной Н. С. Лескова?

Глава V. Парадокс Санкт-Петербурга: эстетика и история

Влияние духовной «странности» Петра Первого на изначальный дух Санкт-Петербурга

Когда все расселятся в раю и аду,

Земля итогами подведена будет –

Помните: в 1916 году

Из Петрограда исчезли красивые люди.

Вл. Маяковский

Для понимания того, о чем далее пойдет речь, надо принять во внимание два момента.

Первый момент касается того обстоятельства, что в современной психологии художественного творчества есть небольшой, но важный раздел «Причуды и странности творческих людей» [Петрушин, 2006]. Хрестоматийными примерами являются особенности Г. Лейбница и Р. Декарта: оба не могли творчески думать сидя – только в горизонтальном положении. Жан-Жак Руссо для обдумывания тем опускал ноги в ледяную воду, а на голову клал грелку. Кто-то пил (как композитор К. Глюк), кто-то нюхал прелые яблоки (как Ф. Шиллер и Агата Кристи), кто-то проигрывался в дым (как Ф. Достоевский), кто-то грязно ругался (как Дж. Свифт – будучи священником!), кто-то впадал в сон при первом удобном случае, кто-то за работой не сводил глаз с любимой женщины; впрочем, были и менее безобидные примеры. Причина чудачеств и странностей в том, что цивилизация оказывает на личность репрессивное воздействие своими «социальными институтами» – от школы и брака до экономического разделения труда и форм правления. Дипломы, свидетельства, аттестаты требуют усилий и накладывают ограничения. Как писал Ф. Кафка, «оковы измученного человечества сделаны из канцелярской бумаги». Уже средняя общеобразовательная школа, давая знания, забирает способности (по крайней мере у тех, кто способен думать только лежа или с грелкой на голове). Немногим удается в общеобразовательной школе сохранить свои дарования (а школа не для этого существует). Курс личности на отстаивание собственной персоны вынуждает противостоять давлению социальных институтов, что не проходит без некоего изгибания психического уклада: так возникают причуды, странности и капризы по-настоящему творческих людей, которые, безусловно, раздражают окружающих своей «неадекватностью». За удержание в себе творческого начала многим приходится платить не только репутацией, но и своим здоровьем: «вспышками гнева», «одиночеством», «капризами», «безумием»; именно поэтому Ф. Ницше, отдавая должное подвижникам, требовал от окружающих: «Написанное кровью надо не читать, а заучивать наизусть».

Второй момент, о котором стоит поговорить отдельно, это особая реальность, которая недоступна многим людям – чаще всего тем, кто не испытывал сопротивления по отношению к социальным институтам цивилизации: это школьные «отличники», счастливые обладатели «карьеры», «хорошие исполнители» или просто «хорошие люди». У Т. Гофмана по этому поводу есть меткое замечание: одни хорошие люди, но плохие музыканты, другие же истинные музыканты (хотя не обязательно «хорошие люди» в общепринятом смысле). Условно «истинные музыканты», – это те, которые слышат «дух времени», «дух эпохи», «дух языка», «дух народа», «дух города», «дух школы». С «реальностью духа» в цивилизации первыми познакомились переводчики (филологи, лингвисты», например, В. Гумбольдт), затем законодатели («О духе законов» Ш. Монтескье), социологи («Протестантская этика и дух капитализма» М. Вебера) и философы («Феноменология духа» Г. Гегеля и «Происхождение трагедии из духа музыки» Ф. Ницше). Официальная педагогика осталась в