Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

Особое сожаление вызывает неспособность русской философской мысли трактовать «русскость» как явление культуры. Типичные образцы непонимания демонстрирует безусловно талантливый философ А. Н. Бердяев. «Творчество Достоевского полно не только откровений о человеческой природе вообще, – пишет Бердяев, – но и особых откровений о природе русского человека, о русской душе. В этом никто не может с ним сравниться. Он проник в глубочайшую метафизику русского духа» [О Достоевском, 1990, с.232]. Сильно сказано. Так в чем эта метафизика русского духа состоит? Ответ будет кратким: «Достоевский раскрыл жуткую, огненно-страстную русскую стихию, которая была скрыта от Толстого… Эта оргийно-экстатическая стихия жила в самом Достоевском, и он был до глубины души русским в этой стихии. Он исследовал метафизическую истерию русского духа <…> Достоевский таков, какова Россия со всей ее тьмой и светом. И он – самый большой вклад России в духовную жизнь всего мира» [О Достоевском, 1990, с.233]. Вряд ли можно сомневаться в том, что это речь не философа, а фаната. Чего в русском духе нет, так это «метафизической истерии», в отличие от творчества Достоевского или салонно-кухонных перипетий «западников» и «славянофилов». Созданный Бердяевым образ «русскости» сводится к Достоевскому, а Достоевский сводится к дионисизму и экстатичности.

Между тем, специалист по экстатическим культам Д. Н. Овсянико-Куликовский – языковед, психолог, социолог – никакой культурной экстатичности в произведениях Достоевского не отмечал. Более того, он отказывался от анализа творчества Достоевского, полагая, что метод «антропологии» Достоевского ему не понятен, отчего и склонялся вслед за Михайловским к «жестокому таланту» писателя, далекому как от «русскости», так и «дионисизма». По мнению Овсянико-Куликовского, экстатичность в дионисизме всегда представляет собой социальную норму культуры, а не проявления индивидуальной воли, о чем без конца твердят все герои писателя со своими «капризами» и «мыслями». Когда в повседневной культуре социальные нормы экстатичности не исполняются, начинаются индивидуальные поиски суррогатов экстаза – в немотивированной жестокости, в сексуальной изворотливости, в тяге к наркотическим средствам. Смысл культуры дионисизма, как это прекрасно показано Ф. Ницше и Д. Н. Овсянико-Куликовским, в созидании пафоса вдохновения и энтузиазма. «Без острых экстатических воздействий, – писал Овсянико-Куликовский, – человек не может держаться на уровне нормальной возбужденности, потребной для его душевного равновесия; лишенный этих возможностей, он опустился бы ниже уровня, он потерял бы, так сказать, нерв жизни [Овсянико-Куликовский, 1883, с.230]. Дионисизм потому и существует, что обеспечивает нормальную возбужденность духа и душевное равновесие, а не «огненно-страстную» истерию духа по Бердяеву. Истерия духа, в том числе русского, имеет место вследствие недостатка дионисизма в культуре: «Оскуднение стихии экстаза нормального, вытекающего из самой сущности психического взаимодействия, вызывает страдание, скуку и заставляет прибегать к суррогатам, например, к вину» [Овсянико-Куликовский, 1883, с.229].

Д. Н. Овсянико-Куликовский отчетливо понимал, что творчество Ф. М. Достоевского надо понимать вне дионисизма, но как именно – это оставалось для него вопросом, отвечать на который он честно отказался. В отличие от ученого-филолога, Бердяев пытался решить вопрос наскоком, апеллируя к Ницше. Но чем более он шел напролом, тем более неистовствовал, доводя себя до фанатизма. Между тем, Достоевский, будучи «дьявольски умен», тайны своего творчества раскрывать никогда и никому не собирался. Более того, он прямо подыгрывал тем своим фанатам, которые жаждали видеть в нем пророка – от Вл. Соловьева до К. П. Победоносцева. А тайна творчества, как у любого великого художника, у Достоевского, конечно, была. Суть её в том, чтобы создать ощущение идеи, даже великой идеи, но без самой идеи. Писатели до Достоевского научились вызывать потоки чувственности у читателей только словом, без реальных событий. Достоевский открыл искусство «иллюзиона мыслей»: мысль обозначена, но не определена, застыла «накануне истины» (Л. Шестов). Иллюзион мысли писателя достиг такой художественной впечатлительности, что самого Достоевского стали называть не иначе как мыслителем, что, безусловно, льстило не совсем здоровому честолюбию. Как это вообще стало возможным? Как можно создать иллюзию мысли без самой мысли? Собственно, вопрос надо переформулировать. Мастеров создания иллюзии мысли без самой мысли достаточно и среди политических демагогов. Вопрос в том, как в иллюзионе мыслей Достоевского сам иллюзион остался незамеченным для очень проницательных людей?

Дело в том, что очень проницательные люди, каковыми были и А. В. Луначарский, и Н. А. Бердяев, даже в больном сне не могли предполагать, что сердце – это не метафора лирики, не орган кровеносной системы, а персона, «двойник» человека. Сердце тоже «дружит с головой», имеет свое мнение и даже умеет его высказывать. Достоевский услышал своё сердце, своим сердцем услышал сердца других людей, своим сердцем пытался услышать мир. Да, это умение беседовать со своим сердцем сложилось у писателя в литературный прием. Сердце на поверку оказалось очень болтливым органом; писатель едва успевал за ним записывать. Но сердце, стесненное в груди, питается не знанием, а тенью знаний, какова в своей основе сплетня. В сплетне все сразу ясно, а сплетничанье лишь укрепляет веру в истинность изначальной «очевидности» сплетни, так что можно «новость» до конца даже не слушать. Так и возникает феномен идеи-в-накануне-истины. Достоевский и не скрывает того, что он изначально приучает читателя к сплетне по типу кто-то где-то чего-то сказал или что-то произошло. Если обратиться к текстам Достоевского, то не трудно обратить внимание на основной психологический прием автора: это ничто иное, как сплетня. Сплетня, прикрытая в духе того времени флером романтизма и сказочности по типу «жили-были», «давным давно», в «тридевятом царстве». Кто-то чего-то слышал, кому-то чего-то стало известно. «Прекратил же он свои лекции об аравитянах, – пишет автор «Бесов» о своем герое Верховенском, – потому, что перехвачено было как-то и кем-то (очевидно, из ретроградских врагов его) письмо к кому-то с изложением каких-то «обстоятельств», вследствие чего кто-то потребовал от него каких-то объяснений» [Достоевский, 1990, с.7]. Это тон рассказчика, сведущего в подробностях последних «новостей», которыми он готов поделиться, если его готовы долго слушать. Читатель, уже готов, он втягивается автором в психологию сплетни, в интим, в сокровенную «правду» и «на самом деле». Достоевский как писатель, начав с сентиментальности в «Бедных людях», быстро отказался от этого уже устаревшего приема и переключился на психологию сплетни в сочетании с газетными криминальными хрониками. В итоге получился «жестокий талант». Читатель, приученный к сплетням, не удивляется бесконечным «идеям» недоучившихся студентов, измученных бессоницами людей или, напротив, видящих фантастические сны. В топку сплетни идет все: социализм, христианство, будущее России, эротика, жестокость. В этой «огненной атмосфере» горящих от сплетни глаз и рождается феномен «идей», иллюзион мыслей без самих мыслей. Читатель занят мыслями вместе с героями писателя, так что все превращаются в «мыслителей».