Генерал Карамба: Тень Кукулькана - Алексей Птица

Пусть задумаются о своей судьбе лишний раз, заодно поймут, что и со мной не всё так просто. Поняв, что пора ехать, и что ишканхи на время моего отсутствия уйдут в глухую оборону, я быстро собрался в дорогу. Простился с женой и дочерями, и вновь исчез в сельве, как Тень. Ишчель стояла на пороге хижины с Терезой на руках, а Мария держалась за её юбку и смотрела на меня с немым вопросом. Я не ответил на него, что мне ей сказать? Я просто поцеловал их и ушёл.

Дорога, уже хорошо знакомая, словно ложилась мне под ноги, помогая быстро преодолевать большие расстояния. Сельва как будто провожала меня, и я чувствовал это. Меня не трогал хищный зверь, а ядовитые насекомые проползали по телу, не жаля, змеи, эти вечные спутницы всего неожиданного, лишь провожали меня немигающим взглядом своих выпуклых стеклянных глаз. Всё вокруг, казалось, знало, кто я, и не смело вставать на моём пути.

Сельва закончилась, уступив место полям сахарного тростника. Солнце палило, и воздух над тростником дрожал от зноя. Я шёл между высокими зелёными стеблями, вдыхая сладковатый запах, который уже начинал вытеснять из моей памяти влажное дыхание джунглей. Потом потянулись редкие рощи какао-деревьев, поля кукурузы, которые постепенно сходили на нет, уступая место сначала другим культурам, а затем плавно переходя в бескрайние поля хенекена. Они простирались во все стороны до самого горизонта, и я чувствовал, как с каждым шагом возвращаюсь в мир, из которого когда-то сбежал.

Я шёл по дороге, и пыль оседала на моих сапогах, но я знал, что впереди меня ждёт не просто путешествие, а встреча с тем, что я оставил в прошлом. Ветер нёс запах сухой травы и далёкого дыма, и полный тягостных раздумий я продолжал идти вперёд, чувствуя, как заканчивается один путь и начинается другой, тот, который должен привести меня к ответам, что я так долго искал.

* * *

Падре Антонио чувствовал, что дни его жизни подходят к концу. Он всё чаще сидел в тени монастырских стен, наслаждаясь умеренным солнечным теплом, и думал о будущем, но не о своём, а о будущем сына. В который раз он перебирал в своей цепкой памяти все действия, что предпринял для помощи сыну, и находил упущенные моменты, которые предстояло обдумать и претворить в жизнь.

Солнце пробивалось сквозь листву старых апельсиновых деревьев, и его лучи ложились на каменные плиты двора, ветер доносил запах цветущих роз, которые он сам посадил и трепетно ухаживал в последние годы. Он ждал Эрнесто, но тот не спешил к нему, находясь в сельве, откуда приходили противоречивые сведения.

Падре чувствовал, что его сын жив. Он не знал, откуда пришла эта уверенность, не от молитв, и не от знамений, а откуда-то из глубины той части души, что всегда знала правду, даже когда разум сомневался. Он просто знал и ждал. Ждал с той спокойной твёрдостью, которая приходит к старикам, когда они перестают бояться смерти и начинают бояться только одного: уйти, не успев сказать главного.

Бог не оставит его без встречи, он верил в это, как верил в то, что солнце встанет на заре. И когда эта встреча настанет, он сможет сказать сыну нужные слова, что давным-давно вызрели в его душе, хранимые в самых глубинах сердца, которое за долгие годы службы успело очерстветь, но не перестало любить.

Он просто обязан сказать их, и обязан направить Эрнесто в правильную сторону, чтобы тот не споткнулся там, где можно обойти, не потратил силы на то, что можно решить словом. Ему предстоит рассказать многое о том, как устроен мир за пределами сельвы, о том, кто дергает за нитки, о том, чьи имена нельзя произносить вслух, но можно держать в кулаке. Пусть сразу не получилось ему помочь, но лучше поздно, чем никогда! А сейчас он сможет стать намного сильнее, чем раньше, ведь он и без того добился очень многого.

У него будет вооружённая поддержка индейцев, его личный авторитет, который уже гремит по всему Юкатану, и, что важнее, его, падре Антонио деньги, а ещё та информация, что он собирал по крупицам долгие годы, сидя в своей келье и слушая исповеди, сплетни, обрывки разговоров, случайные признания, которые потом ложились в его тайные папки.

Мало-помалу, год за годом, он собрал компромат почти на всех представителей так называемой Божественной касты Юкатана. Тех, кто считал себя неприкасаемым, тех, кто строил свои состояния на крови и поте индейцев, тех, кто думал, что их тайны умрут вместе с ними. Его сыну будет, что сказать каждому, если они откажутся прислушаться к его словам, а кому-то и показать.

Падре знал, что иногда бумага может оказаться страшнее пули, и готовил эту бумагу долго, аккуратно, как готовят оружие перед решающей битвой. Он не знал, сколько у него осталось времени, но он чувствовал, что это время он потратит не зря. Он обязательно дождётся сына, расскажет и передаст ему всё самое важное.

А ещё падре догадывался, что Эрнесто уже стал таким человеком, которого многие станут опасаться просто по факту его нахождения где-то рядом. Он чувствовал это по тем обрывочным сведениям, что доходили из сельвы, по тем именам, что шепотом произносили купцы и путники, останавливавшиеся в монастыре на ночлег. Как говорят русские: «Не тронь лихо, пока оно тихо».

И Эрнесто теперь стал тем самым лихом, о котором лучше не вспоминать, но которое всегда стоит за плечом, даже когда его не видно. Падре знал: его сын обязательно добьётся большего, чем он сам может предвидеть. Обязательно добьётся. Это чувство росло в нём с каждым днём, крепло, как старая вера, которая не требует доказательств.

Падре закряхтел, вставая со скамеечки, что специально оставили для него возле кустов его любимых бархатных роз. Эти розы он посадил много лет назад, когда впервые почувствовал, что земля под ногами начинает уходить, а время ускоряться. Он ухаживал за ними лично: поливал, обрезал сухие ветви, рыхлил землю вокруг корней, и они отвечали ему благодарностью — пышным цветением и просто дурманящим запахом, который преследовал каждого, кто хоть раз вдыхал его.

Их аромат, густой, тёплый, с горьковатой ноткой, напоминал падре о том, что даже в самом суровом сердце может зацвести красота, если дать ей время и заботу. Он провёл рукой по лепесткам, чувствуя их бархатистую прохладу,