Генерал Карамба: Тень Кукулькана - Алексей Птица

Да, его время уходит, но каждый день, каждый час приближал его к тому моменту, когда он сможет сказать главное. Сказать то, что оказалось не сказанным за долгие годы, то, что зрело в его душе, как эти розы зрели под жарким юкатанским солнцем. Но он надеялся, что успеет, он просто обязан успеть. Потому что, если он не скажет этого сейчас, то не скажет никогда. И он не мог позволить себе уйти, оставив сына без последнего слова, без того ключа, что откроет ему двери, о существовании которых он даже не догадывается.

Падре повернулся и медленно пошёл к своей келье, чувствуя, как каждый шаг даётся ему чуть труднее, чем вчера, но зная, что эти шаги ведут его к встрече, которую он ждал всю свою жизнь. За спиной остались розы, а впереди его ждала тишина монастырских стен, и в этой тишине он слышал только стук собственного сердца.

Предвиденье не обмануло его. Спустя две недели с того памятного вечера в ворота его обители требовательно постучали. Стук оказался коротким, но настойчивым, так стучат люди, которые не привыкли ждать и не собираются уходить, не добившись своего. Сердце падре ёкнуло. Молчаливый служка, ежедневно дежуривший у двери, сразу заспешил к входу, и падре услышал, как скрипнул старый засов, и как ветер ворвался во двор, принося с собой запах пыли и дорог. Узрев и услышав того, кого ожидал падре, служка немедленно впустил его внутрь и сразу провёл в келью к настоятелю, даже не спросив имени, он знал, кто это, и знал, что медлить нельзя.

Эрнесто, а это оказался действительно он, вошёл в келью и сразу заполнил всю её своим присутствием. Падре чувствовал, как от него словно исходила некая грозная сила, перед которой склоняются все, кто в состоянии её либо узреть, либо понять. Эрнесто стоял на пороге, и его высокая фигура заслонила собой свет, льющийся из коридора, и в этом полумраке падре увидел его глаза, суровые, чёрные, они смотрели прямо и решительно, и в них не читалось ни тени сомнения.

Заросшее короткой бородой и красиво подстриженными усами лицо дышало спокойствием и той особенной уверенностью, которая приходит к человеку, прошедшему через огонь и воду и оставшемуся стоять на ногах. А вся поджарая фигура, увешанная с ног до головы разнообразным оружием: винчестер за спиной, револьверы на поясе, нож за голенищем сапога — подсказывала каждому, что обидеть этого человека может попробовать каждый, но сделать это безнаказанно уже не сможет никто.

Он стоял на пороге, и тень от его фигуры падала на пол, ломая свет, который проникал сквозь решётчатое окно. Воздух в келье, казалось, сгустился от его присутствия, стал плотнее, тяжелее. Падре чувствовал, как дрожит его собственная рука, лежащая на подлокотнике кресла, но он и не пытался скрыть эту дрожь. Он смотрел на сына, на его лицо, изрезанное новыми шрамами, на его руки, которые когда-то были руками мальчика, а теперь стали руками воина, и чувствовал, как внутри поднимается волна гордости, смешанная с болью.

Он хотел встать, подойти к нему, обнять, но ноги не слушались. Вместо этого он просто смотрел, не отрывая глаз, и знал — это мгновение наступило. Мгновение, которого он ждал долгие годы, чтобы наконец сказать всё, что лежало на его душе, всё, что он хранил в тишине своей кельи и в глубине своего сердца, но не позволял выйти наружу.

— Эрнесто! — воскликнул падре, и в его голосе послышалась дрожь, которую он не мог скрыть. Он поднялся с кресла, опираясь на спинку, и сделал шаг вперёд, чувствуя, как ноги дрожат и не слушаются. — Как я рад тебя видеть!

— Я тоже, падре, — почтительно склонился перед ним Эрнесто, и в его голосе прозвучала та усталая теплота, которую он редко позволял себе проявлять. Он остановился в шаге от старика, и падре увидел, как его плечи, привыкшие к тяжести винтовки, чуть опустились, словно он наконец позволил себе выдохнуть.

— Ты всё же смог приехать, — сказал падре, приближаясь и вглядываясь в лицо сына. Он поднял руку, чтобы коснуться его щеки, но остановился на мгновение, боясь нарушить эту хрупкую близость. — Я вижу, что твоё лицо украсили новые шрамы и следы лишений, а сам ты стал жёстче и сильнее. Ты уже не тот человек, которого я увидел пять лет назад.

— Всё, что нас не убивает, то делает сильнее, — ответил Эрнесто, и в его голосе послышалась та самая твёрдость, которая появляется у человека, прошедшего через смертельные испытания. — Я многое видел, падре, и многое потерял.

Он подошёл ближе, и его взгляд, только что суровый и цепкий, смягчился. Всё же падре реально оказался рад его видеть и, наверное, имел для этого веские основания. Эрнесто опустился на стул, стоявший у стола, снял с плеча винтовку и аккуратно прислонил её к стене. Движения его выглядели привычными, отточенными, словно он делал это тысячу раз. Падре Антонио смотрел на сына, и внутри у него поднималась волна чувств, которые он не мог облечь в слова — гордость, боль, любовь, страх, и что этот момент может оказаться последним.

— Ты голоден? — спросил он, стараясь оттянуть тот разговор, который должен состояться. — Я прикажу принести еды.

— Не надо, падре, — ответил Эрнесто, и его голос прозвучал мягче, чем падре ожидал. — Я приехал по вашей просьбе, падре, и не за этим, я приехал за советом, потому что понял, что больше не к кому идти, а время уходит.

Падре медленно кивнул, чувствуя, как тяжесть этих слов оседает в груди, он долго молчал, глядя на сына. Свет лампады дрожал, отбрасывая на стену длинные тени, и в этом колеблющемся полумраке лицо Эрнесто казалось живым, и в то же время очень жёстким. Он перекрестился, глядя на сына, перевёл дыхание и заговорил. Голос его звучал тихо, но внятно, словно он читал молитву, которую учил всю жизнь.

— Я ждал тебя, Эрнесто, и многое тебе сегодня расскажу. Расскажу, то, что должен был сказать давно, но всё ждал, когда ты станешь готов. Я думал, что умру, так и не сказав, но Бог дал мне ещё немного срока. Теперь время пришло. Слушай меня, сын мой.

Он замолчал, и в тишине кельи слышалось только, как где-то за стеной шуршал ветер да долетал звук редких шагов в