Наталья Фонвизина – любить, прощать и жить ради других - Юрий Николаевич Лубченков

От Вас зависит всем пользоваться и собирать нравственное, неотъемлемое людьми сокровище. Очень верно, что теперешнее существование Вам наскучило. Но Вы молоды, очень молоды, в сравнении со мною, отжившею и пережившею себя. Я сама не узнаю себя, когда сравниваю с с тем, что была прежде. И слава Богу, что я не та уж! Хоть я и теперь не совершенно собою довольна, но ведь я <нрзб.> живу на земле. В этих других теперешних условиях <край листа оборван > я много полезных уроков.

По возвращении в Россию я ее не узнала. Я оставила ее, когда мне было только 23 года, этому теперь 25-ть лет с лишним. Когда я была молода, мне все старушки, набеленные, порумяненные, подмазанные и подкрашенные, чтобы казаться молодыми, казались такими потому, что я судила о всех по себе. Теперь – как я сама сделалась старушкой – мне страшны кажутся претензии на молодость, и ту, которую любила и считала Матерью родимою, нашла Мачехою противною. Древний ее вид вижу и здесь, но пляшущею, разбеленною, разрумяненною, жеманною, завистливою, клевещущею, кто лучше ее, злою, хвастливою, себялюбивою. Недобросовестною и обирающею всех и каждого – без забот о детях и любых людях и готовую пожертвовать всеми в семье связанными для исполнения своих прихотей и развратных стремлений. Любовь моя к ней превратилась в отвращение. Я и прежде с горечью говорила самой себе <край листа оборван> и упрекала себя за эти подозрения. Теперь разочаровалась вполне – и ничего доброго не жду от нее. Жаль только бедных братьев моих, которые хотели вразумить мою матушку и терпели прежде и теперь терпят от этого. Но все же я за них рада – за всех поэтов, и перенесла любовь мою да еще на меньших братьев, которые хотя и не понимают еще ничего, но страдают, бедняжки, жестоко от ее любимцев и балованных слуг…

В письме к племяннику я описывала, как мы устроились здесь, но внешнюю жизнь. Здоровье мое все как-то часто изменяет мне. Вы видите, что я не разумею Вас худо. Вы говорите о Вашем одиночестве. Конечно, оно очень тягостно, но иногда общение короткое, насильственное и между тем необходимое с людьми неискренними, но все же близкими, еще тяжелее… Что мудреного, что Вы живете надеждой: Вы молоды, и нравственные силы у Вас в полном развитии, и жизнь самая далеко перед Вами развивается. Но я-то, вообразите, что я живу надеждою! Надеждой должна невозможное по всем теперешним обстоятельствам. Но когда-нибудь, может быть, и возможное.

Простите, мой добрый, дорогой Федор Михайлович, я также верю, что когда-нибудь увидимся, но когда и как, знает про то Бог мой! Знаете ли, мне все кажется, что это будет именно под другим небом, где-нибудь далеко отсюда, а от Вашего местопребывания теперешнего еще дальше. Тогда, когда Вы воскреснете душою и здоровьем, тогда как, может быть, и я буду получше чувствовать себя, и получше и поздоровее. Итак, до свидания! Желаю Вам всего лучшего. О брате Вашем слышала, не знаю, правда ли, что он оставил заниматься литературой и предался занятиям другого рода, которые ему не могут доставить никаких неприятностей, а только выгоды. О сестре С. я имею недавно очень приятные вести. Она и очень помнит и любит.

Сердечно Вам преданная».

Сатирический образ старушки России, которая обирает всех ради «развратных стремлений», отмечает Кайдаш-Лакшина, не случаен в письме Фонвизиной к Достоевскому. Это не было первым пришедшим на ум сравнением. Еще в мае 1853 года, возвращаясь из Сибири на родину и переезжая Урал, Фонвизина отмечает в путевом дневнике: «На Урале остановились у границы европейской, означенной каменным столбом. Как я кланялась России, въезжая в Сибирь на этом месте, так поклонилась теперь Сибири с благодарностью за ее хлеб, соль и гостеприимство. Поклонилась и Родине, которая с неохотою, как будто ровно мачеха, а не родная мать, встречала меня неприветливо. Продолжая путь, все более и более разочаровывалась на счет отчизны. Не такою я знала ее, не такою думала встретить… Напала какая-то неловкость – душа, точно вывихнутая кость, как будто не на своем месте: все более становилось жаль Сибири и неловко в России, – впереди же не предвиделось радости… Здесь все пусто, все заросло крапивой, полынью и репейником».

Разумеется, в письме, пишет Кайдаш-Лакшина, отправляемом на каторгу, Фонвизина не могла писать столь откровенно, как в дневнике, и вынуждена была зашифровать свои впечатления в иносказания, впрочем, прозрачные для ее адресата.

«С каким удовольствием я читаю письма Ваши, драгоценнейшая Н.Д. Вы превосходно пишете их или лучше сказать, письма ваши идут прямо из вашего доброго, человеколюбивого сердца, легко и без натяжки», – писал Достоевский в своем письме Фонвизиной.

К сожалению, мы не знаем ответа Достоевского на письмо Фонвизиной от 8 ноября 1853 года. Не знаем и того, продолжились ли далее их отношения и переписка. Но встреча петрашевца Достоевского по пути на каторгу с замечательной декабристкой осталась яркой вехой в биографии великого писателя.

Е.П. Оболенский. Неизвестный художник

Тем временем ссыльный поселенец Фонвизин размышлял на схожие вопросы. В.И. Семевский, анализируя его взгляды на «новейшие социально-экономические учения», подчеркивая, что в Сибири Фонвизин занимался изучением вопросов социализма и коммунизма, и цитируя его неизданную статью о социализме и коммунизме, приводит следующее место из этой статьи: «нынешние социалистические и коммунистические теории… тем более опасны, что опираются на пролетариев… Пролетарии – это жалкие бездомки… ненавидящие настоящий порядок общества… В этом мнении их поддерживают и руководствуют ими демагоги… разумеется из своекорыстных видов…», и утверждает, что Фонвизин «совершенно отрицательно относится к социализму и коммунизму». Печатаемые письма, считает Н. Богданова, вносят значительную поправку в это суждение. Правда, Фонвизин в оценке как социализма, так и коммунизма стоит на почве своего глубокого религиозного сознания и верности заветам Христа. Но, отвергая в согласии с ними «средства этой системы», он несомненно признавал идею, которая лежит в основе ее, говоря, что будущее принадлежит ей, т. е. этой идее. Крайне любопытна точка зрения М.А. Фонвизина на право собственности на землю. Он близок к отрицанию этого права, считая Моисея «самым радикальным» из древних законодателей именно в смысле «коммунистском», который за многие тысячелетия до нас понимал, что земля так же, как воздух, вода, не может быть безусловной неотчуждаемой собственностью лица, но что все земнородные имеют естественное неотъемлемое право, живя на ней, трудом своим снискивать от нее пропитание. в его письмах к Е.П. Оболенскому: «Вашъ