Путь Строителя 17 - Алексей Ковтунов

через Кальву станет неактуален. Хотя, насколько мне известно, там уже устроили паромную переправу и стригут на ней неплохие деньги с торговцев и переселенцев, но зато и обозы добираются на два дня быстрее.

Сунулся я к Коршу с горшками и соломой, пока помню, а он даже головы не поднял, только выставил ладонь, мол, не сбивай, сорок третья пошла. Ладно, поймаю позже, никуда он от меня не денется.

У ноги кто-то засопел, опустил глаза, а там Тележка. Воск на камне у бункера, видать, кончился, вот она и отправилась искать, где еще чего перепадет, нюх на такое у нее безошибочный. Впрочем, тут и правда есть чем поживиться.

Помимо пришлых на площадь сразу вывалили местные дельцы, торгуют из котлов и бочек, бабка с лотком пирожков ходит. Один вопрос, откуда она эти пирожки взяла, их же по идее надо лепить заранее и печь прямо перед продажей. А тут прошло от силы полчаса, и как их можно налепить с такой скоростью, я даже не представляю.

Может, арендует ячейку на складе и держит готовое тесто под рунами? Или вовсе напекла оптом целую гору, и лежат они там себе, а как пора выставляться, достает, греет в печке, и идите ешьте, ребята. Кстати, взять хоть свежий хлеб. Положил я, допустим, булку под руну консервации, запитал, сделал всё по инструкции… Которую, к слову, повесили у входа на склад, как правильно пользоваться магическим сооружением, Корш прописал всё до последнего шага.

Так вот, положил булку, и… И что дальше? Не стухнет, это понятно, возможно даже плесенью не покроется, а вот высохнет или нет? Логика подсказывает, что поддержание влажности в продукте в ее обязанности не входит. А высохший хлеб считай испорченный, по крайней мере до тех пор, пока его не нарекли сухарем.

Мотнул головой, прогоняя лишнее. Разберемся, проведем эксперименты, запишем результаты, и, возможно, кто-то в будущем напишет диссертацию про взаимодействие хлеба с рунами консервации. А потом и докторскую защитит, доказав математическим путем, что сухари на самом деле тот же хлеб.

Торговцы заняли свои старые места на площади, а вот раскладываться не спешат. Лошадей распрягли и увели к коновязи, возы накрыли рогожей и подоткнули края, кто-то пристроил котелок на треногу, а один и вовсе улегся на мешки и укрылся тулупом с головой, у человека рабочий день закончен. Народ между тем стекается отовсюду, болтают о том о сем, все радостные, и в кошелях звенит так, что хоть оркестр собирай.

Улю на этом празднике досталось больше всех, его обступили посреди улицы и требуют расчета за сегодняшний человекодень, деньги людям нужны здесь и сейчас.

— Я траншею выкопал, кстати, которую вчера говорили! В одиночку!

— Да, я помогал, точно говорю, мы в одиночку ее копали! — закивал второй.

— Втроем, конечно, но сами! — добавил третий. — А там ты сам говорил, на траншею пять человекодней!

Уль закатил глаза, сверился с записями и повел всю компанию к старосте. Вроде назначал я парня когда-то вести учет по человекодням, а теперь кто-то заставил его работать с этим на полную ставку. Уль коротко покосился в сторону въезда, где Корш все так же перенаправляет повозки, и стало понятно, кто настоящий виновник назначения. Ну а за деньгами уже к старосте, свои запасы, которые я ему выделял, Уль давно растратил.

— Да давайте завтра, люди добрые! — донеслось с другого края, посмотрел, а там дородный торговец отмахивается от наседающих мужиков. — Куда на ночь глядя товар выкладывать? Темно, ни шиша не видать, с рассвета и начнем!

— Так мы и в темноте разглядим, — заверили из толпы.

— Покажь хоть, чего привез, — подхватил второй. — Мы ж не щупать, мы купить!

— Завтра! — отрезал торговец и натянул рогожу повыше.

Собственно, я и сам рассуждал час назад, что это они на утреннюю ярмарку приехали, а сейчас просто заночуют. Только деревня рассудила иначе. Денег за человекодни у народа скопилось порядочно, тратить их всё это время было некуда, и терпеть до открытия, когда товар лежит вот он, под рогожей, выше человеческих сил.

Раньше хоть в Пороге для ярмарки был свой день, с утра и по-людски, а тут устроили хрен пойми что, шум, гам, чуть ли не праздник. И логика тут железная, если кто-то за ночь подсуетится, то к утру можно встать и увидеть пустые прилавки. Нет уж, раз приперлись, будьте добры продавать сразу.

Шел я мимо всего этого, особо не надеялся на открытие продаж, но случайно заметил, что у одного воза на крючке болтается чайник. Закопченный донельзя, конечно, но сквозь копоть на боку проступают рыжие проплешины, и у меня в голове сразу щелкнуло. Медную посуду я собирался заказывать в городе еще под суп, а тут медь сама приехала.

— Опа! Беру! — указал я на посудину и полез в мешочек на поясе. Какие-то накопления как раз для такого случая и таскаю, вот и пригодилось.

— Не продается, — торговец даже обернулся от неожиданности. — Я из него отвары пью.

— Серебряк.

— Так я ж из него…

— Два.

Торговец молча снял чайник с крючка, подержал на весу и сунул мне в руки.

— Пей на здоровье, — вздохнул он.

Дальше всё случилось само, без единой команды. Ближний сосед глянул на серебро в моей ладони, крякнул и стянул рогожу со своего воза, за ним потянулись остальные, и вскоре укрытого товара на площади не осталось вовсе. Раз живое серебро ходит по рядам уже сегодня, ждать никто больше не согласен.

— Раз мастер берет, значит, есть чего брать! — заключили сзади, и толпа качнулась к возам.

— Ага, сейчас всё скупит, а нам на утро что останется? Рогожа эта? Так я ж куплю… — прикинул кто-то рядом.

— Хрен тебе, а не рогожа, я ее первым увидел! — возмутился второй, и эти выкрики окончательно добили самообладание людей.

Кто-то подступился с факелом к возу горшечника, посветить на товар, а у того горшки упакованы в солому, и торчит она из каждой щели. Пыхнуло на полвоза, шарахнулись все, от покупателей до лошадей. Вспышку сбили шапками и затоптали в десяток ног, горшки уцелели до единого, зато хозяин с факельщиком вцепились друг в друга голосами.

— Ты чего творишь⁈ Чуть весь воз мне не спалил! — горшечник тряс перед собой обгоревшим пучком.

— А я почем знал, что у тебя там