Беринг - Ольга Владимировна Погодина

Дело дошло до того, что в сентябре 1736 года Скорняков-Писарев сбежал в Якутск (имеется доношение Иркутской провинциальной канцелярии в Сибирский приказ о его бегстве из Охотска в результате конфликта, разыгравшегося из-за ареста им Арзамасова, сказавшего на Скорнякова-Писарева «слово и дело» о краже провианта (31 декабря 1736 года). Берингу, занятому постройкой завода, снаряжением Ленских отрядов и войной с якутской канцелярией, было даже лучше, что Писарев осел в Якутске и не может и дальше мешать подготовке экспедиции.

Однако за бумажной возней не видно было результата, и зимой 1737 года командор отправил в Охотск Алексея Чирикова (который до этого вместе с Лаптевым занимался переброской грузов из Якутска). Чириков перебрался в острожек зимой 1737 года и нашел дела в совершенном запустении. Несмотря на то что в самом поселении Скорняков-Писарев кое-что сделал, обустройством порта (для чего, как мы помним, Беринг и способствовал его назначению) опальный генерал практически не занимался. К тому же место было выбрано крайне неудачное. Но переносить порт было поздно – на верфях уже строились корабли для японской экспедиции.

Переброска припасов, в первую очередь муки, через Юдомский Крест продолжалась, всё с теми же задержками и трудностями. Работа в таких условиях для каждого была одним непрерывным подвигом, и лишь немногие удостоились чести быть замеченными. Но все же Беринг пытался быть справедливым и отличить своих людей, для чего писал аж в Сенат, – например, о решительных действиях простого солдата Константина Молокова, который провел дощаники через пороги на пути от Юдомского Креста к морю. Подчеркивая, что благодаря стараниям и мужеству Молокова груз был сохранен, Беринг пишет: «Потому по данному от оного капитана Чирикова и лейтенанта Вакселя предложению учинено мною определение: вышеозначенного солдата Молокова, за показанный ево труд написать в список сержантов, дабы впредь он, Молоков, будучи в экспедиции, ревностнее свой труд прилагал. Також и другие ево братья, охотнее при работе тщение имели…»

Хотя, конечно, по сравнению с ужасным опытом прошлых лет проходка была уже не в пример легче. Стараниями Первой Камчатской экспедиции и того же Чирикова с прошлой зимы дорога была более-менее расчищена, а через каждые 15–20 верст на тракте были устроены теплые избы.

Мы помним, что в первую экспедицию, прибыв зимой и не получив припасов, люди были вынуждены есть палых лошадей и сыромятные ремни, от чего случились волнения, приведшие к тому, что командору объявили «слово и дело» (хотя вина за это по большому счету лежала на Шпанберге и якутских властях).

Но вроде бы голод не должен грозить поселенцам в месте, столь богатом рыбой, если научиться ее запасать? Рыбой испокон веков кормились местные жители, и не только кормились: «А из шкурок или кожи ее жители изготовляют свои летние жилища; будучи аккуратно сшиты, они выдерживают самый сильный дождь, не пропуская ни капли внутрь».

Ваксель исправно заносит в свой дневник то, что мы отлично знаем, но для читателей того времени это было в диковинку – вероятно, многие члены экспедиции впервые наблюдали здесь ход лосося:

«Главная порода рыбы – это лосось различных видов. Высший сорт называется няркой. Она обладает превосходным красноватым жестким мясом, жирна и весьма приятна на вкус. Второй сорт называется кетой. Мясо ее – белого цвета, оно не так жестко, но и не так приятно на вкус, как мясо нярки. Третий сорт называют мальмой. Она менее крупна, чем оба других сорта, и мясо ее мягче. Местные жители по большей части вытапливают из этого вида необходимые на зиму запасы рыбьего жира, и если только они могут раздобыть рыбы первых двух сортов, то неохотно едят мальму. Как показывают наблюдения, рыба ежегодно весной появляется в устьях рек, пробивается вверх против самого сильного течения и одновременно мечет икру, которая уносится течением обратно в море и из которой там вновь выводится рыба. На следующий год выросшие до полного роста рыбы вновь появляются в устьях. Прошлогодние же рыбы, поскольку им удается избегнуть сетей, неустанно пробиваются вверх против течения все дальше и дальше, пока не погибают. Некоторой части удается забиться в глубокие ямы подо льдом в местах, где река не промерзает до дна; обратно же в море они возвратиться не могут, так как плыть по течению противно их природе. Местные жители поднимаются зимой вверх по течению рек Урак и Охоты и разыскивают такие ямы или глубокие омуты. Найдя такие места, они с уверенностью могут рассчитывать на улов, так как в них нередко сбиваются тысячи рыб. А как только во льду прорубается отверстие, рыба сама поднимается на поверхность, и ее можно брать руками и выкидывать на лед. Вес каждой рыбы составляет в это время шесть или семь фунтов; она, однако, крайне истощена и не так вкусна».

Так почему же такие трагедии и распри происходили из-за доставки провианта из далекого Якутска, в то время как местные речки буквально кишат лососевыми? Вот ответ:

«Вообще относительно этой рыбы мы заметили, что если нашим людям случалось несколько дней подряд есть мальму, то у них в большинстве случаев делался сильный запор. От этого пострадало у нас много народу, так что эту рыбу никак нельзя назвать здоровой пищей. Местные жители, однако, понятия не имеют об этих последствиях, очевидно потому, что с детства приучены к питанию рыбой и ни о какой другой пище и не помышляют».

Да, если есть только белок, то такие последствия и будут. Но, кроме того, пришлые не привыкли есть рыбу и роптали, требуя привычной еды – мяса и хлеба. Так что приходилось тащить ее через перевалы.

А вот еще важная выдержка:

«В этих местах растет в больших количествах дикий лук. Его собирают в начале лета, мелко рубят и солят в бочках, откуда и берут зимой по мере надобности в пищу».

Как мы сейчас знаем, лук при засолке сохраняет все свои полезные свойства. Если бы команды отрядов, выходивших из Охотска на Камчатку и далее, в Америку и Японию, переняли привычки местных жителей и взяли на борт бочки с засоленным диким луком, эпидемий цинги, выкосивших половину отрядов, удалось бы избежать.

Иногда наши привычки являются нашим спасением, но иногда – проклятием.

* * *

Прибытие Чирикова в Охотск не спасло ситуацию. Скорняков-Писарев не желал идти на мировую, а Чирикову было нелегко требовать подчинения от бывшего президента Морской академии – строгого начальника и наставника, которого он привык уважать и которому привык подчиняться…

Шпанбергу прибытие Чирикова и его непредвзятый взгляд на ситуацию тоже пришлись не