Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

в эмиграции; младший, Георгий, погиб в двадцатилетнем возрасте в Праге при не вполне ясных обстоятельствах; старший, Владимир, перебрался в Париж, участвовал в общественной жизни русских эмигрантов, умер, насколько нам известно, во время немецкой оккупации. Дочери остались в Советской России. Как ни странно, их не тронули, даже не выслали из Ленинграда после убийства Кирова, когда высылали всех, имевших «социально-чуждое происхождение». Маргарита, художница, погибла во время блокады. Наталья, врач-хирург, дожила до почтенных 72 лет.

На Никольском кладбище Александро-Невской лавры в дальнем углу есть две скромные могилы, расположенные рядом, в общей ограде. Они не значатся в списке мемориальных захоронений, и к ним не ходят любознательные посетители. Простые металлические кресты, крашенные голубоватой краской, выцветшей почти добела. На крестах таблички. На одной подновленная надпись: «Шингарев Андрей Иванович, 1869–1918». А ниже: «Нечаева Елена Андреевна, 1906–2003». На другом кресте еле-еле можно прочитать фамилию «Кокошкин».

У Федора Федоровича детей не было.

VI. Убийство в Мариинской больнице. В стихах

I

Над омраченным Петроградом

глухая ночь сочилась ядом,

вздымая черных труб анчар,

и утыкала в небо пальцы —

как будто в амфору гончар.

И тучи, грузные скитальцы,

в бинтах, устав от непогод,

здесь свой замедлили поход,

и, развалясь, как на привале,

над Петроградом ночевали.

Еще не кончилась война.

С обрывком «…власть…» как с бантом модным

раскачивался над Обводным

простреленный кумач. Со дна

всплывали темные шинели

домов. Шел холод по реке.

Средь мертвой тьмы в особняке

графини Паниной желтели

как в теремочке окна: три

веселых капли. В них, внутри

аквариума, сиротели

три фитилечка (тьма с краев):

гомункулы, чудной наукой

взращенные – князь Долгорукой,

Андрей Иваныч Шингарев

да Федор Федорыч Кокошкин

в своем всегдашнем сюртуке

(в отглаженном воротничке

головка – как яйцо в лукошке).

Усы, пенсне. Блеск стекол весел.

В руке листок двоится. Вслух

читает первым двум. Тех двух

почти не видно из-за кресел.

Земные выступили воды

на бой с небесными. Открыть

кингстоны! – и хлебнуть свободы?

Он это будет говорить

там, в Учредительном. Пусть Ленин

поймет: бунт жуток. Постепенен

путь конституции. Они

не знают, что творят…

В те дни

над обреченным Петроградом,

над льдистым морем, трупным смрадом

скитальцы-тучи жгли костры,

метались клочья транспарантов,

и статуи глядели с крыш

с растерянностью эмигрантов.

Да, завтра будет бой. Да будет!

Канун. Судьба. Тринадцать лет

мы ждали. И настало. Свет

мелькнул – и гаснет. Нас рассудит

последний суд. В окне черно.

Те – победили. Ясно. Но

ведь с нами правда. Червь народа

еще не пробужден. Во сне

шевелится он страшно – не

прикован, но и не свобода.

Вот вышли: море, цепь, скала —

но ни орла, ни Прометея.

Пустое. Бездна. Провиденье.

Полз дым по мареву стекла

сигарно-трубочным надсадом

и расплывался над сукном.

Двоился мир.

А за окном

над помраченным Петроградом,

над дымным утром, Летним садом,

над новым окаянным днем

неслись невидимые воды,

и бились прутья непогоды

о шпили башен всех времен.

И, гол, на площади широкой

вздымался камень одинокий

как челн пустой средь мертвых вод,

без змея и коня.

Исход

свершался. Там, в ночи беззвездной,

над сводом мира, в вышине,

простерши руку, Всадник Бледный

скакал на бешеном коне.

II

Тогда по площади Сенатской

прошли походкою солдатской.

Подковки по камням. Раз! Раз!

Двенадцать кожаных бушлатов.

Двенадцать кованых прикладов.

Двадцать четыре ямы глаз.

Вприпрыжку спереди и справа —

тринадцатый: троцкист Гордон,

студент, еврейский мальчик. Он

как жребий вытащен причудой

судьбы, из пустоты на свет.

Он их ведет. Ему Иудой

сегодня быть. Прошло пять лет

с тех пор, как он пришел послушать

Кокошкина: тот им читал

курс права. Ученик мечтал

весь мир насилия разрушить,

оковы зла разбить. Теперь

с бумагой от Петросовета

идет учителя-кадета

арестовать. Вот эта дверь.

– Семь тридцать. Сверим.

(Тьма такая,

и спит предутренняя дрожь.)

Клац-клац по камушкам.

– Войдешь

в парадное, не зажигая,

И что есть силы в двери. Ты

направо, ты и ты налево.

Ну, с Богом. Черт. —

Из пустоты

на свет – как в зал из киноленты.

Чу, тишина. И – бум-бум-бум

в железо.

– Кто?

И выдох:

– Боже!

– Откройте именем… – Слов больше

не разобрать. Брань, топот, шум.

И вдруг затихло. Встали. Охнул

паркет. Тень. Тяжесть на плечах

как бронзовая. И печать

далекого рассвета в окнах.

III

Печаль больничная, сиделка.

Дверь. В коридоре до утра

тень, милосердная сестра

над лампой наклонясь, светлела.

Фитиль-двойник за ней следил.

Под стенкой часовой ходил,

притоптывая от мороза.

Целебный луч до дна, до мозга

входил в глаза.

И думал он:

«Как странно этот мир сплетен!

Вот ровно сорок дней, как замер

шум за окном. Конвой. Со дна

мы всплыли в желть тюремных камер.

И вдруг – больница, белизна…

Какая ясная луна

сквозь эти тучи проступила!

И вся-то жизнь светла, ясна.

как лучик, падающий на

вот эти белые простынки.

Бесшумный в колбе часовой,

бесшумные несутся воды.

Все, все, что нужно мне – свободы

сияние – передо мной

в стекле двоящемся. Вон куцый

щенок прижался у стены.

И больше ничего: войны,

знамен, декретов, революций.

Смешно! Какая злая чушь

меня бессилием томила!

Но я освободился! Мимо!

Я жив! Я вечности учусь.

. . . . . .

Я знаю, жду: меня убьют.

Сегодня, завтра… Скоро. Сколько

осталось ждать еще? Но скоро.

Сегодня, может быть. Минут

в ладони горстка. Да, сегодня

меня убьют. Меня! За что?

За то, что жив. Дышу. За то,

что