Пятнадцать - Андрей Готлибович Шопперт

Добрый день уважаемые читатели, кому произведение нравится, не забывайте нажимать на сердечко. Вам не тяжело, а автору приятно. Награды тоже приветствуются.

С уважением. Андрей Шопперт.

Глава 26

Событие семидесятое

Зелёное пламя было на месте. Оно меньше не стало, сколько бы там не вобрал его в себя Коська в прошлый раз, а либо восстановилось, либо это его откусывание от слона было крохотулькой, типа, когда от многого берёшь немножко, то это не грабёж, а делёжка.

— Нам песня строить и жить помогает, — просипел себе под нос парень и закрыл глаза. С открытыми страшно.

Рука медленно поднялась и потянулась к лекарской энергии.

— Не, никак нам песня не помогает, — отдёрнул он руку.

Три вздоха и повторная попытка. Трусом Константин Иванович себя не считал. А кто себя трусом считает? Но помирать от глупости… или от жадности… да, почти все именно от них и погибают. Не помирают, а погибают.

— В третий раз приплыла к нему рыбка…

Коська плюнул на всех и выставил рывком руку вперёд.

— Миленький, ну очнись, не умирай! Господи, не допусти! Господи, век на коленях молить буду! Господи! — слова до Коськи доносились, как сквозь вату. Или если он под водой с головой. Глухо, невнятно.

Глаза открывать не хотелось. Тяжесть на них давила. Вроде бы раньше… не, не сейчас, позже, на глаза покойникам клали монеты большие. Сейчас таких и нет. Мелкие сейчас монеты. В фильмах часто ведь показывают, как покойнику заботливо закрывают глаза сразу после смерти, но на самом деле это возможно лишь в первые часы — пока тело ещё тёплое. Позже наступает трупное окоченение, и тогда закрыть глаза уже гораздо сложнее. Чтобы лицо выглядело спокойно, на веки клали тяжёлые монеты. А ещё где-то читал Константин Иванович, что верили в древности, ну, вот сейчас, например, будто бы, если глаза покойника хоть чуть-чуть открыты, он может «взглянуть» на живых и забрать кого-то с собой. Монеты выполняли роль своеобразной преграды между мирами живых и мёртвых.

Чего же это выходит, он сдох и ему на глаза монеты положили? А, точно, он сдох от дурости и жадности? Слышат ли мёртвые причитания, и ощущают ли монеты на глазах. Наверное, а то, как им тогда уволакивать родичей и друзей с собой в райские кущи.

— Касьян! Касьян! Лекарь! Вовка, тащи воду. Холодную! — теперь его потрясли за плечо.

Воду. Опять обольют. Не, не хочется. Пришлось предпринять попытку приоткрыть глаза. И о чудо, на них монет не оказалось. Нда, были монеты, не спорю, но они самоликвидировались.

— Лекарь жив⁈ Глаза открыл. Да уйди ты отсюда со своей водой. Не нужно, слей мне лучше на руки, в саже все. Касьян, что опять случилось⁈

Игнат был по пояс голый, только кожаный фартук надет, по лицу стекал пот, волосы вообще мокрые, словно кузнеца из проруби вынули.

— Пришёл вот… — слова пока давались с трудом, словно с спросонья.

— Лекарь, ты точно лекарь, себя вылечить не можешь? — булькнул недовольно кузнец главный.

— Займусь сегодня же, — Коська достал из ножен у себя на поясе кинжал, — Вот, нёс трофей один, чуть не погиб, его добывая. Память. Но у него чуть лезвие отломано, нельзя починить, так, чтобы незаметно было. Не поскуплюсь.

В общем, голову задурив, как уж получилось, Игнату, Коська передал ему кинжал и ушёл. При этом Сашка всё пыталась его за руку ухватить и поддерживать. Парень временами даже не сильно сопротивлялся. Состояние было, как и в первый раз, не очень понятное. С одной стороны, штормило немного, словно из самолёта, который летел часов пять, спускаешься по трапу. Да тот в это время ещё подруливать начинает. А с другой стороны, в голове и мыслях был просто идеальный порядок, словно проветрили голову и весь мусор оттуда вымели. Сейчас бы и теорему Лагранжа доказал легко. А то и на Ферма бы замахнулся.

Пока до Кремля добрались штормить Коську перестало, и он оторвал от себя впившуюся в его руку девчонку.

— Есть хочу. Прямо умираю. Сходи, Сашуля, чего добудь у кухаря, — почти правда, есть действительно хотелось, но больше хотелось остаться хоть на десяток минут одному и прослушать организмус, попробовать определить, есть ли изменения, не стал ли он Дамблдором.

И только лёг на лавку, скинув тулуп, как дверь с ноги отворили и на пороге нарисовался Фёдор Андреевич Кошка.

— Феодора сестра моя… ну тебе всё равно, сестра моя, ревёт в голос, говорит, рука болит пуще прежнего. Сам же захотел лечить, чего не лечишь тогда? — боярин был огромен и пыхал праведным гневом. А тут этот лекарь малохольный валяется вместо того, чтобы людей лечить. Срам!!!

— Прости, Фёдор Андреевич, вчера силы лекарские иссякли, на Вельяминову и духовника Великого князя всю истратил. Приводи сейчас, вылечу до конца… м… до полного здоровья. Приводи.

Боярин попыхал ещё, но про отца Феодора узнав, чуть сдулся. Ну, где духовник Великого князя, и где двоюродная сводная сестра, в ней вообще общей с ним крови нет. Живёт в его усадьбе, так, помогает кому делать нечего, в основном с детишками его водится, так как самой бог не дал.

Тётка эта Феодора в самом деле выла, когда через двадцать минут её две женщины и боярин привели в покои лекаря. Ладно, не выла, подвывала… но на все лады. И даже вплетала в песню эту идиомы всякие.

А Коська все эти двадцать минут, пока ждал пациентку, места себе не находил, вдумчиво в себе покопаться не получилось, и теперь он боялся, что вместо прибавки сил, на этот раз может пшик получиться. А то и совсем труба. Сжёг он источник своей лекарской силы. Это как лампочку на двенадцать вольт для подвалов промышленностью СССР изготовленную, сунуть в патрон, где двести двадцать вольт. Вспышка и кердык.

Уложив больную на лавку, где ночью спала Сашка, и, выгнав всех из комнаты, Коська перекрестился и мысленно и взаправду, и положил ладони Феодоре на предплечье.

Событие семьдесят первое

Ох ты ж! Твою же ж! Опять рекой зелёное пламя полилось, водопадом целым. Коська и в этот раз попытался краником каким-нибудь внутренним перекрыть этот поток, уменьшить, но ничего не получилось, резьбу там у краника