Михайловская дева - Лана Ланитова

мою спаленку. Отдохни там с дороги, – прошелестела бабка. – Там самовар горячий стоит. Чаю попей. А мы пока с девкой твоей залетной потолкуем. Посмотрю, могу я помочь ей али нет.

– Хорошо, хорошо… Я не стану вам мешать, – Анна зашла за ситцевую шторку, отделяющую спальню от основной горницы.

Маша так и стояла посередине комнаты, боясь сделать хоть шаг.

– Чего встала, как пень? Раздевайся и садись на скамью, возле стола, – проговорила старуха.

Маша скинула тулуп и мокрые валенки, и в одних носках прошла к бабкиному столу. Старуха выскочила в сени, потом вернулась с двумя холщовыми мешочками. Судя по запаху, там была какая-то трава. Агафья кряхтя присела рядом с Машей.

– А где же твой жених молодой, с которым в лесу-то миловалась? – спросила бабка.

– Не знаю я, где он. Не сложилось у нас… – тихо ответила Маша.

– А и слаживаться там было нечему, – усмехнулась ведьма.

– Скажите, а я точно… тяжелая?

– Точнее и быть не может… Я дам тебе сейчас травки одной выпить, ты уснешь. Коли подействует травка, то, как проснешься, выйдет плод с кровушкой, а нет – поедешь домой. Рожать, значит, будешь.

– А не у всех это выходит?

Агафья не ответила. Она встала со скамьи и подошла к чугунку, из которого до сих пор валил пар. Одной рукой она зачерпнула из него кружку вонючей жижи, пахшей каким-то болотом. Коричневые ладони с крючковатыми черными ногтями развязали тесемки у двух мешочков. Агафья покидала в кружку щепотки травы, сизые губы прошептали какое-то заклинание. У Маши снова на голове шевельнулись волосы.

– Пей! – бабка протянула девушке кружку.

Маша будто против воли взяла в руки глиняную кружку. Она долго принюхивалась к содержимому. Подавив отвращение, отпила один глоток.

– Залпом! – крикнула Агафья в самое ухо, и вместе с этим криком ударили где-то вдали невидимые колокола.

Когда Маша открыла глаза, кружка, стоявшая перед ней, была уже пуста.

– Вот и ладненько, – хихикнула старуха.

Маша захотела встать. Но неожиданно качнулись бревенчатые стены. Ее сильно замутило, и резкая боль ударила вниз живота. Маша охнула от боли и согнулась пополам. Она сделала шаг в сторону двери, но стены горницы стали не просто плыть, они принялись вращаться, словно детский волчок. И внутри этого вращения слышался громкий бабкин хохот.

Очнулась Маша, лежащей на печи. Бабка Агафья укрывала ее овечьим тулупом.

– Не надо, мне жарко, – шептала Маша и металась, словно в бреду.

– Не шуми, девка, после моего питья надо хорошенько пропотеть.

– Душно…

– Спи… Спи, спи, спи, сп-ии-ии-ии, – пронеслось вокруг Машиной головы.

И Маша заснула. Будто вдалеке она услышала шаркающие бабкины шаги, мягкий стук входной двери, и завывание вьюги за окном. А потом был сон.

Ей отчего-то снился молодой и красивый мужчина, дворянин, с русыми волнистыми волосами. Маше казалось, что она давно знает его. Знает очень хорошо. Кем он был? Кто он ей?

Этого мужчину все любили, и звали его Владимиром. Перед лицом Машеньки поплыли довольно интересные картины – вот этот мужчина сбегает по мраморной лестнице Екатерининского дворца, вот он приглашен на бал и танцует с самыми роскошными красавицами. Они все в него влюблены. Но ему не нужна ни одна из них. Вот этот юноша смеется в компании верных друзей. Он много курит и пьет дорогие вина. Он красиво говорит, и все смотрят на него с обожанием.

И вот струи Морфея несут Машу в иные дали – этот красавец гуляет по широким полям своего поместья. Сильные ноги несут его в сады и на реку. Он полон жизни и энергии. Его снова любят женщины. Мелькает множество женских ликов. Маша вздрагивает – не со всеми он бывает ласков. Много горя и слез. Видит она и то, каков он в плотских наслаждениях. Он силен, и фантазии его не имеют границ. И, наконец, среди шумной людской толпы Маша видит глаза той, что любит его больше жизни…

– Глаша… Глашенька… – шепчут Машенькины губы. – Где ты, любимая? Спаси меня.

Маша мечется в бреду. Она силится поднять голову и посмотреть на свои руки, спрятанные под тулупом. Выпросталась на свет бледная мужская рука с тонкими пальцами.

«Господи, это же не моя рука… Это рука того мужчины, что снится мне. Кто он? Откуда я так хорошо его знаю? А где мои руки? Господи, как плохо мне! Помогите!»

И снова сон несет ее в те дали, где смелым шагом идет красавец Владимир. И вот она видит, как он лежит на обнаженной девушке… Да, той, что зовут Глаша. В эти минуты мужчина приподнимает лицо, и Маша видит на его месте лицо Михайлова, своего возлюбленного барина. Она силится крикнуть ему:

– Роман Алексеевич, заберите меня отсюда. Я умираю…

Но снова уходит в липкий сон. Горла касается острый кинжал. Боль, столько боли. И кровь.

Машины руки машинально хватаются за горло. Она хрипит.

А после все тело охватывает ледяной холод.

«Где я? Отчего здесь так холодно и тесно? – думает она. – Отчего так тяжко под грузом? Что это? Земля? Надо мной земля? Где я? В гробу? Я умерла родами? Нет, мне перерезали горло… Боже, спаси меня!»

Маша проснулась. В горнице стояла тишина. Вьюга за окном успокоилась. В окно светила яркая луна. Маша посмотрела на собственные руки – они были ее, маленькие, женские руки. В голове чуть прояснилось. Тело казалось легким. Ничего не болело.

«Интересно, подействовало ли бабкино зелье?» – подумала она.

И в этот миг она почувствовала рядом с собой шевеление. Скосила глаза направо. Рядом с ней, прямо на печи, лежала бабка Агафья и хихикала. Черные, страшные глаза блестели в темноте, словно угли. Маша закричала что есть силы, но крик застыл у нее в горле.

– Не подействует мое зелье на оборотня! ОБОРОТ-НАОБОРОТ – ВЫШЛО ЗАДОМ НАПЕРЕД. СТАЛ ВОЛОДЬКА ДЕВКОЙ МАШКОЙ, НО НИКТО НЕ РАЗБЕРЕТ! МАШКА, МАШКА, ЖДИ РАСПЛАТУ, ЖДИ РАСПЛАТУ И ПРИПЛОД! – крикнула бабка.

Маша зажмурила глаза, а когда открыла, то увидела ведьму, висевшую под деревянным потолком прямо над ней, над Машей. Агафья повисела так, а после обернулась пыльной суконной спиной и, уцепившись длинными черными когтями, быстро-быстро, словно гигантская паучиха, поползла по потолку, волоча за собой лохмотья старых тряпок. А после она переместилась на бревенчатую стену. Ниже – шлепнулась на пол, на четвереньки. В таком, немыслимом виде, она выскочила за порог собственного дома. Дверь осталась распахнутой настежь, и лунный свет теперь стелился от порога до середины горницы, казавшейся такой нежилой, словно подернутой паутиной. Маша спрыгнула с печи и осмотрелась: чугунный котелок давно остыл. Машины пальцы прикоснулись к нему